Карафуто
Шрифт:
— Понимаю, — сказал он, — что такую сумму, как у вас, обычный дровосек не заработает. О! У вас есть другой надежный заработок.
Володю очень обеспокоило, что его будет проверять полиция. Возможно, что это будет сам Лихолетов. Если даже и не он, то все равно опасность разоблачения весьма высока.
— Если у вас нет для меня работы, — сказал Володя, — то, я думаю, мне можно свободно покинуть ваши владения, господин офицер.
— Владения! Ха-ха-ха… Это вы сказали чрезвычайно метко. Действительно,
— Господин Фудзита, я помню ваш совет не интересоваться местом, куда я попал. Но я повторяю свой вопрос: свободен ли я…
— Извините, — перебил офицер, — я совсем не думал оставить ваш вопрос без ответа. Вы, конечно, свободны, но вам не свободно выйти отсюда. То есть я хотел сказать, использовав ваше остроумное выражение, — не свободно оставить мои владения. Это зависит, к сожалению, не от меня, закон нарушать нельзя.
Володя понял, что офицер хитрит. Никакой свободы не было. Он, Володя, остался узником.
— Я очень удивлен, — сказал он. — Ваши слова противоречивы.
— Я вам скажу одно слово, несмотря на то, что нарушаю инструкции, — улыбнулся Фудзита, — и вы перестанете удивляться. Это слово — «лаборатория». Далее прошу меня не расспрашивать, хотя, поверьте, мне досадно обращаться к вам с такой просьбой. Но инструкция превыше всего. В том числе и собственного чувства личной симпатии к вам. Тем паче, что нам пора идти.
Володя с трудом понимал быстрый и путаный язык офицера, но последнее предложение его взволновало.
— Идти? Куда идти, господин Фудзита?
— О, не беспокойтесь. Это совсем близко. В этом же помещении и даже на этом же этаже. Господин профессор Аюгава хочет вас видеть. Я говорил нему о вас. Вы появились у нас очень кстати. Господину Аюгава давно требуется помощник. О, это очень легкая работа. Речь идет о техническом помощнике, который был бы достаточно грамотен и знал бы кое-что из химии. Надеюсь, что вы…
— Кое-что знаю.
— Чудесно! Господин профессор скажет вам свое последнее слово, которое, надо думать, так же будет приятно для вас, как и для меня.
В сопровождении офицера Володя вышел в коридор. Часовой находился у двери, обитой черной кожей. Фудзита прошел мимо него. Коридор был очень длинный. Вокруг стояла тишина. Казалось, что в здании никто не обитает.
Ноги мягко ступали по циновкам, которыми был застеленный пол. В конце концов офицер остановился возле низенькой двери, совсем незаметной в глубокой нише.
— Мы пришли, — сказал он. — Квартира профессора Аюгавы.
Шаркнув ногами перед дверью и стукнув каблуками, Фудзита осторожно нажал кнопку.
Дверь распахнул сморщенный старик, небольшой и бодрый, с цепкими руками. Верхняя губа не прикрывала желтых лошадиных зубов, и казалось, что старик все время улыбается.
Открыв им,
Фудзита, не переставая на ходу шаркать и пристукивать каблуками, пошел следом за стариком.
— Профессор Аюгава, — шепнул он Володе.
Старик уже сидел за письменным столом и кивал оттуда голым блестящим черепом. На профессоре было теплое ватное кимоно — дотеро, но он все время ежился, словно ему было холодно.
Володя быстро осмотрел комнату. Она была устелена циновками, в угле стоял письменный стол и несколько бамбуковых кресел. Под их ножки были подбиты широкие дощечки, чтобы не портить циновки. Голубые стены были голыми, их украшала только большая карта Азии.
На столе перед стариком стоял письменный прибор из желтого камня и статуэтка, изображающая трех обезьян — слепую, глухую и немую. В большом беспорядке по всему столу были разбросанные книжки, некоторые раскрыты, другие с закладками из шелковых цветных лент.
Фудзита поклонился и указал на Володю.
— Вот тот молодой человек, о котором я говорил вам, господин профессор.
Аюгава приложил ладонь к уху — он был глуховатым. А так как офицер больше ничего не говорил, то надел очки и пристально и долго смотрел на Володю, изучая его, словно какое-то невиданное существо.
Вероятно, осмотр удовлетворил старика. Он быстро закивал головой и, кутаясь в дотеро, указал Володе на кресло. Юноша сел, а Фудзита, извинившись и шаркнув ногами, вышел.
Аюгава потянулся к раскрытой книге и начал читать, больше не обращая внимания на Володю. Свет лампы, затененной абажуром, падал на нижнюю половину лица профессора, оставляя лоб, глаза и полноса в тени. Но это не мешало юноше хорошо рассмотреть старика.
И чем большее Володя наблюдал за ним, за его чтением, тем настойчивее появлялась мысль, что Аюгава ужасно похож на старуху. Вот он пошевелил верхней голой губой с бороздками мелких морщин, будто отгонял муху. Вот почесал пятерней за ухом. Вот подпер подбородок ладонью…
Каждое движение напоминало Володе старух ойроток или тунгузок, и юноша совсем не удивился, когда профессор отложил наконец книгу в сторону и заговорил совсем бабьим, писклявым голосом.
Неожиданным было лишь то, что Аюгава обратился к Володе на чистом русском языке:
— Петр Хабаров? Так, кажется, юноша, тебя звать? И твой отец погиб на границе?
— Да.
Аюгава шевельнул губами, в его глазах мелькнуло какое-то непонятное выражение. Он погрузился в воспоминания.
— Тридцать четыре года тому, — сказал он, — мне не раз приходилось переходить через японо-русскую границу. Перед тем я три года изучал русский язык. Да изучаю и сейчас. Я готов хоть сейчас снова…