Карамель
Шрифт:
— Знаешь, не отвечай, — парирует она. — Сомневаюсь, что ты сможешь сказать хоть что-нибудь внятное, — ее миндалевидные глаза переносятся на меня. — А ты, Кара, куда собралась?
— Карамель, — пытаюсь прошипеть в ответ я.
Имя Карамель звучало лучше, чем Кара. Кара — вечные мучения, Кара — постоянное наказание. Матери нравилось называть меня Кара.
— Кара, я задала вопрос. — Она не сердится, ей плевать на то, что происходит рядом, но ей хочется, чтобы все подчинялось исключительно правилам Голдман старшей.
— Гулять с Ирис, — отвечаю я и еще
— Миринда, сделай мне ванну из молока. — Мать останавливается в арке и прижимается к ней: силуэт вписывается в изгибы.
Миринда теряется и дергается не единожды в разные стороны словно сломанная кукла.
— Ужин! — настаиваю я. — И вычисти это…
— Набери ванну, Миринда, — перебивает мать, обращаясь к женщине, но смотря на меня.
Другие смотрели в глаза, чтобы выказать уважение, она же смотрела в глаза, чтобы раздавить, чтобы убить. Зеленый богомол… ее клешни сомкнулись на статуэтках рядом с аркой и случайно скинули одну из них.
Звон приводит служанку в чувства: она кидается собирать осколки.
— Вышвырнуть, Миринда, — будто подытоживая, скрипит мать. — Вот так…
Она протягивает это и широко улыбается, как вдруг ноздри ее раздуваются. Хрупкий тонкий нос морщится в тот момент, когда я собираюсь прикрикнуть на Миринду, но вовремя-не вовремя закрываю рот.
— Старый пьяница и молодая пьянчуга! — вскрикивает мать и, резко повернувшись на своих шпильках, мчится в сторону лестницы.
Я проклинаю запах алкоголя и ликую от его привкуса на языке одновременно. Не сдерживаюсь и начинаю смеяться, пока Миринда собирает разбитую статуэтку — она искоса глядит на меня, и тогда я топаю ногой, оставив под толстым каблуком очередной кусок грязи.
— Убери это немедленно, — стерев все промелькнувшие эмоции, говорю я и присматриваюсь к женщине.
Та кланяется, собирает осколки в руку, отчего режет пальцы, и кидается к кладовке за тряпками. На голубой ткани остаются два маленьких красных пятна, а мусор летит в пластиковое ведро.
— Из-за тебя люди будущего больше не продвигаются в развитии, — слышу я материнский вопль на отца.
У нас был с ним договор: если он угощает меня выпивкой — я не рассказываю матери об этом. Теперь подумает, что я сдала его… мало налил, папочка.
— Мы стоим на одном месте, — продолжает мать. — Жалкие пьяницы! Никакого развития!
Откровенно говоря, я не понимала причину этих истерик, ведь сейчас мы все жили в свое удовольствие. Мы — люди с поверхности.
— Из-за вас все эти недостойные поднимают бунты и пытаются вырваться из своих горелых нор! Твое отношение погубит нас!
Я слышу звон, и представляю, как бутылка с виски летит на пол и вдребезги разбивается, алкоголь льется по полу и между щелей половиц, обрызгивает каплями отцовские книги, и тогда вспыхивает он.
— Миринда, ужин! — кидаю я и выхожу из дома, не позволив женщине приблизиться ко мне и открыть
И это ей тоже еще вернется.
Мраморная дорожка ведет меня к посадочному месту для автомобилей; вижу, как из прозрачного гаража выглядывают два носа машин — отца и матери.
Выйти с улицы Голдман можно либо на воздушном транспорте, либо по уже давно заросшей тропинке с обратной стороны дома. Сухая зелень с трудом пробивается из-под камней — раньше весь наш участок был застелен газоном, но, когда содержание его начало отнимать много времени и средств для обеспечения сего мероприятия, отец посодействовал решению о том, чтобы все обложили камнями и мраморными плитами.
Подхожу к посадочному месту — носки соскальзывают, и я гляжу вниз. Из-под моей ноги вылетает маленький камень — он парит вниз, и я хочу ощутить этот полет вместе с ним. Почему я смотрю туда? — не положено: по уровню, по статусу, по принадлежности к людям с поверхности. Мой взор должен быть обращен впереди себя или на небо, к которому мы так приближены.
Я осматриваю здания вокруг нас, мысленно путаюсь в паутине мостов и за решеткой из многочисленных высоток поодаль. Я рада, что мы живем в Северном районе на замыкающей улице — никто из соседей не смел наблюдать за нами так же, как я сейчас наблюдала за чужаками в других домах просто потому, что они находились ниже. Весь Северный район построен на вышках небоскребов.
— Карамелька! — слышу я вопль со стороны сада. — Карамелька! Карамелька!
Карамелька. Я ощущаю вмиг подступившую рвоту и оборачиваюсь. Ко мне навстречу бежит мальчишка — он пересекает каменную дорожку и вот-вот ступит на мраморные плиты: ко мне.
Карамелька.
— Кара! — голос матери разрывает тонкую нить между мной и мальчиком.
Он растворяется в воздухе, как будто никогда не навещал наш сад, а я в припадке дергаюсь, смотря на крыльцо нашего дома.
— Надеюсь, ты не собираешься покончить с собой? — кривится мать, выглядывая из дверей. — Тебе еще интервью давать на следующей неделе.
В саду всплывает новый силуэт — выше того мальчишки. Признаться, я теряюсь — оглядываюсь между ними и хмурюсь; глотаю слюни с горьким привкусом алкоголя и собственной ущемленностью в данной ситуации. Принимаю боевую позу — готовая отбить любой из предначертанных мне ударов.
— Почему ты приходишь из школы позже меня? — нагло кидаю я, обращаясь к меньшему силуэту.
Ему двенадцать, он — она и уроков у нас всегда одинаковое количество. Я хочу увечить ее за проступком и сдать матери.
— А почему я посещаю факультативы, а ты их прогуливаешь? — не менее нагло отзывается девчонка.
Между деревьями-коротышками выныривает светловолосая голова, затем появляется все тело и передо мной предстает младшая сестра. Иногда я желала, чтобы она пропала. Ее характер был напрямую списан с материнского, и внешность их была идентична — я удивлялась тому, как они еще друг друга не сгрызли. Ничего… я убеждена, что маленький богомол подрастет и точно устроит борьбу за территорию со старцем — они перекусят друг другу глотки.