Карантин

Зорин Виталий

В транспортном самолете подобных габаритов Никита летел впервые, и взлет на него произвел весьма неприятное впечатление. Пока лайнер разгонялся по полосе, то казалось, что он набирает скорость не по ровному бетону, а по ухабистой проселочной дороге, сплошь испещренной рытвинами и колдобинами. Его бросало вверх-вниз, из стороны в сторону, а фюзеляж самолета за окном трейлера вообще ходил ходуном, морщился, коробился, трепетал жестью на ветру, словно собираясь развалиться по швам. Наконец лайнер оторвался от взлетной полосы, тряска уменьшилась,

но ненамного.

– Пятнадцать секунд – полет нормальный! – внезапно торжественным голосом провозгласил Братчиков.

Полынов удивленно посмотрел на него, перевел взгляд на Володю, Леночку. Никак они не отреагировали на сообщение Олега, да и он сам опять застыл в сосредоточенной позе.

– Т-тридцать секунд – п-полет нормальный! – неожиданно сказал фальцетом Володя, почему-то заикаясь.

Полынов вскинул брови, посмотрел на всех, а затем в ожидании уставился на Леночку. И он не ошибся в своих предположениях.

– Сорок пять секунд – полет нормальный! – высоким, звонким голосом весело выкрикнула она и напрочь перевернула представления Полынова о ней как об этаком весьма симпатичном, но все-таки «синем чулке». Ничего подобного, наоборот – веселая, задорная девчонка. От «синего чулка», пусть и красивого, у всех спасателей МЧС головы бы не вскружились.

В этот момент послышалось характерное шипение гидравлики, и корпус самолета дрогнул, втянув в себя шасси.

– Поехали! – хором гаркнула вся бригада, и тотчас на столе стали появляться кулечки, сверточки, стаканы, тарелки, вилки…

Никита рассмеялся. Все-таки это был ритуал. По какому бы скорбному случаю ни летела бригада – а по другим случаям она и не летала, – но перед сложной, опасной, зачастую с риском для собственной жизни работой просто-таки необходимо снять нервное напряжение. Каждый делает это по-своему. Его бригада – вот так.

– Не рановато ли? – осторожно спросил он. – Может, подождать, пока лайнер наберет высоту и выйдет на крейсерскую скорость? Как бы вилками глаза друг другу не попротыкать…

– Да ты что, начальник?! – искренне возмутился Олег. – В этом-то и весь смак! Представляешь, ты с трудом ловишь ртом край стакана, засасываешь в себя водку.., а в этот момент мы попадаем в воздушную яму, и водка начинает по пищеводу то вверх, то вниз бегать! Нигде такого ощущения не получишь! Будто не один стакан в себя опрокинул, а два-три подряд.

Леночка прыснула, Володя подхихикнул.

– Уговорил, – усмехнулся Никита, нагнулся, вытащил из-под койки свою сумку и достал бутылку коньяка.

– Во, это дело! – обрадовался неугомонный Олег, – Наш человек! А я уж думал – трезвенник!

Он выхватил из рук Никиты бутылку, лихо откупорил и стал разливать по стаканам. Столик мелко дрожал, и приходилось стаканы придерживать руками.

Разлив бутылку, Олег бросил ее на кровать, чтобы не каталась по полу, и поднял над столом свой стакан.

Стукнувшись о него, к нему присоединились стаканы Володи и Леночки, и Никита поспешил приставить свой. При болтанке

самолета удерживать в таком состоянии стаканы над столом было трудно, коньяк то и дело выплескивался то из стакана в стакан, то на руки, но было в этом что-то от древнего, как мир, обычая братания людей, когда выплеснутое из кружки в кружку вино означало чистые помыслы по отношению друг к другу.

– Ребята, – тихо сказала Леночка, – давайте выпьем за то, чтобы, возвращаясь домой, мы смогли вот так же сдвинуть стаканы.

Круг разомкнулся, и все выпили.

«Хороший тост у спасателей, – подумал Никита, залпом выпивая коньяк. – Не чокаются только на поминках… А о том, чтобы все остались живы, говорить впрямую не принято. Такой тост – для трусов».

Коньяк подействовал как-то сразу и развязал языки. Куда девалась застенчивость Володи и чопорность Леночки? Ну а у Олега, и без того страдающего словоохотливостью, язык заработал что помело. Прав был Беспалов – пили они как кони, теперь оставалось проверить, насколько хороши они в полевых условиях.

Вначале пошли анекдоты, которые Мигунов, к большому изумлению Полынова, рассказывал мастерски, вместо персонажей вставляя имена сидящих за столом. И куда только Володино косноязычие подевалось – раскрепостился парень после ста граммов…

Потом, естественно, перешли на «случаи из жизни», а ими жизнь спасателей была весьма насыщена. И, несмотря на, в общем-то, скорбную работу, смешных историй накопилось предостаточно, хотя порой от них за три версты несло черным юмором.

Полынов больше слушал, смеялся, лишь изредка отпуская возгласы типа: «Да ну?!», «Надо же…», «Ну, вы даете…» Хорошие ребята подобрались в его бригаде. И Никите стало вдруг грустно, что именно этих ничего не подозревающих, веселых и бескорыстных ребят он втягивает в гнусные межведомственные игры.

– Э, начальник, – вывел его из задумчивости голос Олега, – что приуныл? Так нельзя! Это дело нужно повторить!

В руках Братчикова словно по волшебству появилась бутылка водки.

Полынов замотал головой и рассмеялся.

– А ты трейлером потом управлять сможешь?

– Обижаешь, начальник! Ты за меня не боись, ты за себя боись. А мне не впервой, да и гаишников в степи нет, – отшутился Олег.

– Ну а я, наверное, пропущу, – отказался Никита и улыбнулся. – Но в степи наверстаю.

Его слова произвели странное впечатление. Все замолчали и удивленно смотрели на него.

– Во время работы у нас сухой закон, – серьезно сказала Леночка.

– Тогда буду наверстывать по возвращении домой, – нашелся Полынов. Он обвел бригаду взглядом и увидел, что его не понимают. Точнее, понимают, но не правильно.

– Извините, ребята, у меня вчера было пищевое отравление, – с обезоруживающей улыбкой развел он руками.

Никита не врал. После выпитого коньяка в желудке появилась тяжесть, опять разболелась печень, а в голове вместо приятного опьянения возникло чувство заторможенности и пустоты.