Карантин

Зорин Виталий

Лейтенант медлил. Явно выбирал, какая смерть лучше – от пули Полынова или в горящем керосине из огнеметов? То, что третьего варианта Стародубу не дано, было понятно по оружию – в руке лейтенант сжимал «ингрем», в просторечии спецназовцев «швейную машинку». Магазин в тридцать патронов вылетал из него за полторы секунды. «Строчка» из этой машинки не только Полынова пополам перережет, но и ни одной целой пробирки в лаборатории не оставит.

Просто удивительно, зачем Стародуб взял на дело такой агрегат – для форсу, что ли? Еще больше упала «цена» лейтенанта в глазах Полынова.

– Жизнь

гарантирую, – разрешил сомнения Стародуба Никита. – Бросай.

– Тебе все равно не уйти, – мрачно пообещал лейтенант, бросая пистолет-автомат на пол. – Вагончик окружен.

Что удивительно, но свой просчет он понял мгновенно. Вся его беда оказалась в том, что думать нужно было раньше, перед операцией, а не на арапа идти.

Несмотря на ситуацию, Никита едва не расхохотался. Лишь сейчас он обратил внимание, что на Стародубе был громоздкий противочумный костюм из прорезиненной ткани, на руках – хирургические перчатки. Разве что шлем на голове отсутствовал. Однако и страху нагнала на вояк эпидемия.

– Кругом! Руки за спину! – приказал Полынов. – Где наручники?

– В левом кармане, – буркнул лейтенант, поворачиваясь к нему спиной. – Послушай, не ломай комедию. Лучше сдайся, я тебе тоже жизнь гарантирую.

– – Разберемся, – пообещал Полынов. – Лилечка, будь добра, возьми у него наручники.

Петрищева потерянно поднялась с табурета, пошарила по карманам лейтенанта, достала наручники.

– Держи, – протянула их Никите.

– Нет уж, Лидия Петровна, мне они не нужны. Наденьте на него. Дело нехитрое.

Лиля нерешительно повертела наручники перед глазами, посмотрела на Стародуба.

– Николай Фомич, это правда? – неожиданно тихо спросила она.

– Что – правда?

– Что вы меня.., после окончания карантина…

– Ты своему давнему дружку больше верь, – раздраженно бросил в сторону лейтенант.

Ничего не сказала на это Петрищева, однако по ее заторможенной реакции – минут пять проваландалась с «нехитрым делом» – стало понятно, что Стародуб ее не убедил. Скорее наоборот.

– А теперь, Лиля, сядь на свое место, – сказал Полынов.

Он отшвырнул носком ботинка «ингрем» в угол и, проверяя, как защелкнулись наручники, рванул за цепочку. Лейтенант отлетел к стене и чуть не упал, зацепившись ногами за табурет. Без подвоха справилась Лиля с порученным делом, надежно.

– Мне тоже сесть? – спросил Стародуб, кивая на табурет.

– Постоишь, не барыня, – отрезал Никита, взял его за комбинезон и поставил напротив окна. Жалюзи, конечно, неплохая защита от снайпера, но все-таки…

– Где Федорчук?

– В Москве… – Стародуб отвел глаза в сторону. – Не смог сегодня прибыть, руководство задержало…

– А ты тогда каким образом в Каменной степи оказался?

– По приказу полковника. Должен уточнить ситуацию на месте и доложить.

Никите сразу стало понятно и кто такой лейтенант, и его роль. Что-то типа ординарца при полковнике.

Посыльный для мелких поручений. Может, впервые в жизни облеченный особыми полномочиями, решил самолично диверсанта задержать. Геройство ему, видите ли, проявить захотелось, крест

на грудь заработать. Дурак! Крест тебе на могилке поставят… Что ж, спасибо Федорчуку за такой «подарок». Планируй операцию захвата сам полковник, Никите бы так легко не выкрутиться – второй раз, как с миной в самолете, Федорчук промашки бы не совершил. Знал он теперь, кто такой Полынов, и счастье Никиты, что полковника в Москве другие дела задержали.

Только теперь Полынов позволил себе посмотреть в сторону входа, откуда появился лейтенант. Так и есть – никто бесшумного штурма вагончика не устраивал, а была самая элементарная засада во второй шлюзовой камере, со стороны тамбура запертой на висячий замок. Сидел там Стародуб, слушал его разговор с Петрищевой, наблюдал в какую-то щель, выбирал подходящий момент для ареста. Вот, значит, какой подвох все время чувствовал в лаборатории Полынов… Одно было непонятно – на основании каких таких данных лейтенант вычислил, что Никита заявится именно этой ночью? Что-то на прозорливость фээсбэшника не похоже – слишком уж топорно он засаду организовал, хотя именно «топорностью» и провел Никиту. Неужели Антипов оказался стукачом?

Если так, то артист он великий…

– Николай Фомич, поделись-ка секретом, – напрямую спросил Никита. – Каким образом догадался, что я появлюсь здесь именно сегодня?

Честно говоря, ответ его не особенно интересовал.

В голове лихорадочно прокручивались варианты отхода. Из любой ситуации можно найти выход, совсем другое дело – в степени риска. Сейчас шансы выбраться живым из лаборатории сводились практически к нулю, но пустить себе пулю в лоб он всегда успеет. Каким бы плотным кольцом ни окружили спецназовцы вагончик, а шанс, хоть и мизерный, имелся. На его стороне ночь, гроза, ливень…

– Особого труда не составило, – равнодушно пожал плечами Стародуб. Надо отдать ему должное, самообладания лейтенант не потерял. – Когда мы выяснили, с кем конкретно имеем дело, то подняли архивы КГБ и нашли личное дело Полынова Никиты Артемовича. «Умен, хладнокровен, – процитировал он, – и в то же время дерзок. При решении оперативных задач действует нетривиально, форсируя события и стараясь опередить предполагаемые контрмеры условного противника». Честно скажу, для меня лично вероятность твоего появления у нас сегодня ночью казалась ничтожно малой, но на всякий случай мы подготовились. Должен признать, что преподаватели в спецшколе дали тебе весьма точную оценку.

"И на тупицу иногда снисходит озарение, – индифферентно оценил про себя аналитические способности лейтенанта Никита. Он уже прикинул в уме план отхода. – Сумку с аппаратурой придется бросить.

Главное – пентоп и дискеты при нем. Теперь следовало дождаться молнии, разбить плафон над головой и вышибить решетку жалюзи на окне. Оставалось надеяться, что металлическое жалюзи на старом вагончике проржавело основательно, иначе… Об иначе думать не хотелось. Должно получиться. Ну а дальше – как повезет. Вот Лилечку жалко. Вряд ли она в предстоящей катавасии уцелеет. Однако тут уж ничего не попишешь. Сама напросилась – нечего было собой мужа подменять".