Каратель
Шрифт:
– Я ее по-любому почувствую.
– Уверен? С чего бы это?
– Уверен. Я вторую неделю живу бок о бок с такой же сукой… целой и невредимой.
– Целой-то целой. Но такой же? Ой ли? Ну да допустим. И может быть, ты почувствуешь. Может быть, и я ее почувствую… А Катька? Катька почувствует ее, если она будет обшаривать тихонько, едва-едва?
Катя уставилась на свои руки. Крутила серебряное колечко на пальце. Вспыхивали и гасли огоньки чистого света.
– Да и себя не переоценивай, – сказал Виктор. – Мы пытаемся перешагнуть пропасть на ходулях,
– Следующей ночью новолуние, – сказал я. – Мальчика она будет забирать сегодня. Уже этой ночью.
– Под утро… – пробормотала Катя.
– И что? – сказал Виктор. – Ну будет забирать. Ну приедет… И что дальше-то? Головы теперь в петлю совать, что ли? Как приедет, так и уедет. Через месяц возьмем.
Какой, к дьяволу, месяц!
– Я…
Я закусил губу.
Я вдруг понял, что если скажу про руку, тогда Виктор точно не пойдет.
А что, если у меня начнется приступ в самый неподходящий момент? Что, если я не выдержу и завою от боли, пока мы будем ждать в засаде? Да просто свалюсь и сдохну, когда эта дрянь внезапно прихватит не нервы в руке, а в сердце, в легких или в голове? В тот самый миг, когда надо будет начинать атаку, выбивая наш ритм? В тот миг, когда он бросится вперед, рассчитывая на меня…
Что тогда?
Нет, он не пойдет. Ни за что. Даже если пойдет Катька. Одно дело – перешагивать через пропасть на ходулях, и совсем другое – если ходули еще и треснувшие.
– Ничего, – сказал Виктор. – Не в этот раз, так в следующий. Сообразим. Тихонько, не спеша сообразим. До следующего месяца что-нибудь придумаем.
– Через месяц может быть снег, – сказал я.
Катя передернула плечами и поморщилась. Кивнула.
Ага… В отличие от Виктора, она-то охотничья душа. Она-то хорошо знает, как погано бывает со снегом. И следы на нем, и ночью словно освещено всюду из-за него…
– Значит, подождем еще месяц! До весны будем ждать, если потребуется! Нам спешить некуда. Там их почти полсотни. Сорок детей – это ей на четыре года хватит… и наверняка еще будут новеньких подвозить. Эта сука здесь крепко устроилась, ни хрена не боится.
– А чего ей бояться? – сказала Катя, по-прежнему не поднимая глаз. По-прежнему крутя кольцо на пальце.
Виктор возил по скатерти вилку. Щелчками гонял ее зубцы из стороны в сторону.
– На четыре года?.. – повторил я. – На четыре года хватит? А может, ты ей еще и сам новеньких ребят будешь сюда подвозить, а?.. Чтобы надольше хватило! Чтобы ей всегда было кого отсюда увезти! Чтобы она тут…
– Влад… – вскинула глаза Катя.
– …и через четыре года точно была! Пока ты вокруг ползать будешь и на нее любоваться!
– Все сказал? – спросил Виктор.
Я раздраженно выдохнул, оскалившись. Но заставил себя успокоиться.
– Каждый месяц она будет увозить отсюда по мальчишке, – сказал я. – Каждые четыре недели! По мальчишке!
– Какое-то время, – холодно поправил Виктор. – Да, будет. Но не вечно. А если мы тут вляпаемся, вот тогда да,
– Старик бы взял ее сегодня. Сразу. Не давая увезти ни одного.
Виктор поморщился:
– Старик… С чего ты взял, что нам вообще удастся устроить тут фейерверк? Хоть когда-нибудь? Может быть, они там круглосуточно из окон пялятся. Посменно… Может быть, на тот пятачок перед воротами вообще незаметно не пробраться?
– Ну и к черту тот пятачок! Всегда без всяких фейерверков их брали!
– Всегда не таких.
– Старика бы и эта сука не напугала!
– Нет… – Виктор покачал головой. – Даже Старик не полез бы сюда сразу. Он бы выжидал. Выжидал до тех пор, чтобы уж наверняка.
– Четыре года, ага… Старик. Угу. – Я перестал скалиться. – Он бы рискнул.
– Старик? Рискнул? Не смеши меня, Храмовник! Он никогда не рисковал.
– Даже тогда?..
Несколько секунд мы с Виктором бодались взглядами, но он не отвел взгляд. Лишь прищурился.
– Даже тогда. Он полез один, потому что был уверен, что он ее и один возьмет. И он бы ее взял! Там случайность была… Случайность, понимаешь? Ему случайность помешала… А мы сейчас на ходулях через пропасть! Тут столько случайностей может быть против нас, что это уже закономерность будет, а не случайность! Случайность будет, если у нас все сложится, если мы чудом проскочим – без подготовки, с кондачка, дуриком!
Я молчал, стискивая зубы, сжимая и разжимая левый кулак, стараясь найти хоть какой-то аргумент – кроме того, который на самом деле. И который мне лучше держать при себе…
– Старик… – задумчиво сказала Катя. – Вы говорите о его доме, о нем самом так, будто он был самый сильный и опытный из вас… Но я ни разу его не видела. Ни с вами, ни одного. Если этот ваш Старик так много мог, почему же он устранился и ничего не делал? Почему даже носа не высовывал из своего расчудесного домика?
– Не суди о том, чего не знаешь, – сказал Виктор.
– Чего я не знаю?! – тряхнула головой Катя. – Как эти суки подчиняют себе? Выгоняют из домов? Как они убивают детей?! Чего я не знаю?! – Она не замечала, а ее пальцы яростно крутили кольцо. – Не знаю, как эти суки ловят тех, кто охотится на них, ломают – и заставляют служить себе?! Этого я не знаю?!
– Кать… – пробормотал я и сжал ее пальцы, но она сбросила мои руку.
– Старик сделал больше, чем вся ваша стайка, вместе взятая, – холодно сказал Виктор.
Катя набычилась, но Виктор продолжал:
– И не тебе судить его за то, что однажды он попытался сделать больше, чем мог.
Катя сдерживалась, но я видел, с каким трудом ей это дается.
– Не понимаю… – процедила она сквозь зубы.
– Вот и не суди.
– Я… – с чувством начала Катя, но я сжал ее руку.
– Он пытался в одиночку взять жабу, которая оказалась слишком живучей, – сказал я.
На щеках у Кати горел злой румянец, но она сдержалась.
– Жаба – это которая из беленьких, по-вашему? – тихо спросила она, и ее голос прозвучал хрипловато.