Каратель
Шрифт:
И только теперь я почувствовал, сквозь жар на коже и затухающий танец игл внутри, что та странная пустота и слабость, раньше бывшая только за большим пальцем, теперь расширилась.
Мне потребовалось совсем немного, чтобы понять, в чем дело: палец не отводился влево и с трудом поднимался. Не до конца. Вообще едва разгибался.
Боль затихала, но я бы променял ту пустоту, что осталась в руке после приступа на самую жгучую боль.
Жаркий страх окатил меня. Страх и обида.
Нет, только не теперь! Не так быстро!
Мне нужен всего день. Всего один день. Завтра вечером – пусть, но только не сегодня, только не сейчас…
Я прислушивался к тому, что творилось в руке, зная, что у меня не будет завтрашнего дня. Потому что началось. Потому что эта пустота и слабость расползется на средний палец, на безымянный, на мизинец. На запястье, локоть, плечо и грудь. На грудинные мышцы, растягивающие ребра, заставляющие легкие втягивать свежий воздух. На сердце…
Я выключил мотор, чтобы вибрация не мешала.
Я сидел в тишине, боясь почувствовать, как за указательным пальцем слабеют остальные, запястье…
Не знаю, сколько я так сидел. Только вдруг я понял, что все еще жив, сердце все еще билось, грудь исправно качала воздух.
Жив и все еще чувствую тело. И плечо, и локоть, и запястье, и даже пальцы – и мизинец, и безымянный, и средний. Чувствую их так же, как обычно. Жив и могу двигаться, как та черная точка скользит по белесому морю облаков.
Какую-то секунду я думал, что это самолет. Но облака слишком низко, а точка скользила слишком быстро. Гораздо ниже облаков, гораздо, и никакого звука…
Я перестал шевелить пальцами. Я забыл про руку. Я замер, глядя на птицу. Птицу, летевшую на север. Птицу, летевшую именно оттуда, куда я собирался въехать.
А я-то был уверен, что она отвадила отсюда все живое… Был уверен, что здесь на несколько верст ни людей, ни животных, ни птиц. Ничего крупнее сверчков и червяков.
Я распахнул дверцу и выскочил из машины, не отрывая глаз от черной точки. Я уже мог различить черный абрис птицы на фоне белесых облаков. Крупная. И мощные крылья быстро толкали ее вперед.
Она не кружила, не виляла, не присматривалась к тому, что вокруг нее. Неслась по прямой. Вдоль дороги, но не параллельно, забирая чуть к востоку. Уверенно. Целенаправленно.
Прошла надо мной метрах в тридцати, я услышал удары крыльев. Теперь не просто темный абрис на фоне неба, а в самом деле черная. Блестяще-черная как…
А, дьявол!
Я бросился в машину, рванул бардачок и выгреб карты. Нашел ту, на которую ловил Катьку. Карту Гоша, с двумя отметками. Одна на месте больницы и морга – пристройка, которой больше нет. Вторая – гнездо той чертовой жабы, которая достала меня, тварь…
Я уже видел, что получится, но все же нащупал в бардачке маркер. Чтобы уж наверняка.
Сердце колотилось в груди, отдаваясь в висках.
Другую карту, не разворачивая, как линейку,
Ну да. Все точно.
Несколько минут я сидел, глядя на карту, но не видя ее. С глаз словно пелена упала. Разрозненные кусочки, которые занозами сидели в голове, раздражая, теперь…
Мог бы и раньше догадаться, идиот!
Гош бы сразу догадался. Или Виктор…
Я завел мотор и стал разворачиваться. Обратно к трассе.
Уже смеркалось, когда я остановился перед черной «ауди», уткнувшейся задницей в каменную арку. Я заглушил мотор и выбрался из машины.
Здесь было тихо, но не так, как у дома Дианы. Тихо, но не мертво. Ветер шевелил ветви, где-то далеко рассерженно каркала ворона.
Я прошел под арку, пошел по скрипящей дорожке к дому, внимательно оглядываясь вокруг.
Козырек над крыльцом. Конек крыши, скаты. Ближайшие деревья, крупные кусты… Ничего.
А вот дверь была приоткрыта. Я постоял на крыльце, держась за ручку – заходить не хотелось. Но ведь дверь была закрыта, когда я уезжал в прошлый раз. Это я точно помню. А дверь тяжелая. Не от ветра она приоткрылась. Не случайно…
Я вдохнул и шагнул внутрь.
Снаружи было сумрачно, здесь было темно. И пахло… Я убеждал себя, что кровью пахнуть не может, неделя прошла, за это время любая кровь засохнет, став неотличимой от грязи. Но ничего не мог с собой поделать. Я чувствовал застоявшийся запах крови.
Я посвистел.
Медленно пошел по коридору, останавливаясь и снова посвистывая. Прислушиваясь, не раздастся ли легкий дробный стук, спешащий навстречу…
Но внутри было тихо. С легким разочарованием – и облегчением, что оставляю позади этот тяжелый запах, – я толкнул дверь, ведущую во внутренний дворик с огненно-багряными пятнами девичьего винограда, и не успел сойти со ступеней, как сверху скользнула тень и что-то навалилось на плечо. Я вдруг очутился посреди маленького вихря. Над ухом хлопали крылья, окатывая холодным ветром и мириадами крошечных брызг, плечо почти до боли сжали две маленькие, но цепкие лапы, и оглушительное карканье:
– Кар-рина! Кар-рина! Кар-рина!
Крик бил прямо в ухо, и даже рукой не прикроешься. Я только морщился и терпел.
Наконец тишина.
Я потихоньку повернул голову. О черт…
Клюв был прямо перед глазами – огромный, тяжелый. Таким не то что глаз выклевать, висок пробить ничего не стоит. Он был точно таким, как во сне. Крупный, иссиня-черный, с блестящими черными бусинами глаз.
– Кар-рина! – снова гаркнул ворон.
– Это я понял, а дальше? Карина – и все?
Ворон переступил на моем плече, пощелкал клювом, выдохнул, совсем как охрипший докладчик, прочищая горло, и, придвинувшись, заорал в самое ухо.