Каратель

Тропов Иван

Но его ворота опущены, а поднять их… Гараж может быть заперт. Или ворота заклинит. Как давно ими пользовались в последний раз? И вот тогда-то, если кто-то подглядывал за мной из-за этих тонированных стекол, скрывающих соглядатая, и еще сомневался, поднимать ли тревогу, тут уж…

До следующего дома проехать? Опасно. Катя говорила, во всех домах вокруг дома чертовой суки живут ее пурпурные. Надо смотреть, нет ли приоткрытых фрамуг, – это верный знак. Чем дальше к центру поселка, тем больше шансов напороться на них.

Я почти видел,

как где-то в глубине этих роскошных махин они просыпаются. Поднимаются, верные псы, потревоженные непонятным шорохом. И, принюхиваясь и прислушиваясь, бредут к окнам, чтобы выглянуть на улицу. Все ли в порядке? А кто это вон в той машине, что прогрохотала только что по улице?

Но и сидеть здесь, посреди улицы, у всех на виду, даже не отъехав толком от ворот, – еще опаснее.

Я чуть прибавил…

Изнутри по вискам повеяло холодом.

Я замер. Сердце ударило – и тоже затихло. Вот и все! Попался! Так быстро, так глупо… В голове мутный вихрь, порывы сменяли один другой: по тормозам, остановиться, не приближаться к ней! Нет, не останавливаться, а назад, не тормозя, не перекладывая передачу, а сразу в разворот и прибавлять, прибавлять, прибавлять! Но ведь ворота закрыты, и теперь, когда она меня почувствовала, ворота не откроются передо мной…

Но прежде чем я успел что-то сделать, касание пропало.

Машина как ползла, так и ползла вперед.

Я не чувствовал чужого удивления. Не чувствовал попыток влезть в меня. Не чувствовал ничего, даже малейшего касания.

Потом снова потянуло холодком, но не упругие щупальца, а что-то густое, рыхлое, мягкое… Коснулось – и опять медленно схлынуло, как сползает с берега уставшая волна. Не осмысленное касание, а что-то живущее само по себе, не интересующееся мной, расслабленное, сонное.

И снова накатило, и опять сползло, но на этот раз не совсем. Капли холодного, липкого киселя остались на мне.

И снова поднималась холодная волна.

Машина медленно катилась вперед, к центру поселка, к дому, который облюбовала чертова сука, и холодные волны накатывали на меня все гуще, обхватывали крепче. Теперь касание не обрывалось, даже когда волны сползали с меня. Лишь пульсировало: сильнее – слабее, сильнее – слабее.

И вместе с липкими волнами накатывали зыбкие образы – слишком зыбкие, чтобы я мог их разобрать, но я чувствовал, как они прокатываются через меня. Туда-сюда, туда-сюда, в ритме чужого сна. Ее сна.

Господи… Да ведь до дома, где она, еще почти двести метров…

Я поравнялся с ответвлением вправо, к белоснежному дому с зеленой черепицей поверх всех многочисленных крыш-уголков, крыш-скосов над балконами, крыш-конусов на башенках… Дорожка уходила куда-то в арку под дом – в подземный гараж? Во внутренний двор? Или пронзает дом-замок насквозь, а сзади отдельный гараж?

Если даже и так, то он все-таки прикрыт домом. Не на виду. Я повернул.

Дорога, хоть и мощеная, была ровной как лед, машина плыла. Дом надвигался

на меня каменной горой, все ближе и ближе, теперь я разглядел кондиционеры, искусно замаскированные в ломаной архитектуре.

Холодный прилив в голове перестал нарастать. Я шел вдоль берега, по колено в вязком киселе…

Дорожка нырнула вниз – и я вкатил в темный зев. Светлый проем впереди был, но робкий, в тенях. Все-таки не сквозная – во внутренний дворик.

Пусть дворик. Только бы там уже не стоял еще один такой же пурпурный «мерин»!

Я выкатил под свет, во двор-колодец внутри дома. Мощеная площадка, неработающий фонтан в центре, но меня интересовал не фонтан, не стены, не ступени и не огромные двойные двери…

Пусто. Нет машин.

Я затормозил. Потом опять тронул. Повернул, поставил впритирку к стене, сбоку от въезда. Чтобы даже случайно не заметить с улицы. Заглушил мотор и только теперь сообразил, что все это время сдерживал дыхание.

Я сидел, боясь двинуться, затаив дыхание, а горячий мотор все потрескивал и потрескивал, остывая.

Почти грохот в этой тишине.

Я сунул руку в карман плаща, сжал рукоять Курносого. Твердый титан, холодноватый, но я-то знаю, что это ненадолго. Сейчас согреется. Станет теплый, как рука друга. Теплый и надежный.

Уже минута прошла, наверно, рамка Курносого над рукоятью потеплела, а мотор все потрескивал и похрустывал…

А в голове колыхался ледяной студень. Туда… сюда… Туда… сюда… Норовя подцепить мои мысли, как голыши на песке, и дернуть их вместе с собой, а потом обратно, туда-сюда, туда-сюда, отрывая от опоры, подстраивая под пульсацию ее сна…

Я мог сопротивляться этому навязчивому пульсу, но надо ли? Если я попытаюсь вытолкнуть и закрыться, она ведь почувствует. Наткнется на меня как на режущий осколок посреди гладких окатышей.

Нет, не сопротивляться. Пока можно поддаться ей. Она ведь не лезет, не пытается что-то изменить во мне резко и целенаправленно. Просто ее дыхание. Можно и уступить…

Я заставил себя раствориться в ощущении окружающего мира, в простейших движениях, совершающихся почти сами собой: поднять руку, нажать на ручку, толкнуть дверцу, перекинуть ногу наружу, наклониться, перекинуть вторую ногу, вылезти.

Захлопнуть дверцу я не решился. В этой тишине это будет громче удара грома. А Катька предупреждала, что в домах, где живут ее слуги, обычно приоткрыты фрамуги.

Медленно, приноравливаясь к ледяной пульсации в висках, я прошел через дворик, под аркой, вышел под слепящее солнце.

Вперед убегала дорожка, в проеме ворот улица, за ней нависает другой дом. Но мне не туда.

Я повернулся вправо. К центру поселка.

От края дорожки растекался изумрудный газон, переходя в цветники, разделенные горками из валунов, кусты, деревца. Летом тут должно быть великолепно, но и сейчас еще не все облетело. Есть за что спрятаться. Пригнувшись, я побежал по саду.