Караван дурмана

Донской Сергей Георгиевич

– Сарым…

– Исатаевич. Будешь называть меня по имени-отчеству.

– Что происходит? – спросила Наталья.

– А что происходит? – удивился он.

– Эта юрта…

Кабиров снисходительно улыбнулся:

– Дань традиции. Вообще-то я живу в доме, в большом современном доме со всеми удобствами, но сегодня у меня день рождения.

– И что из этого следует?

– Вот, по случаю праздника велел установить юрту, – пояснил Кабиров, продолжая удерживать брови в приподнятом положении. – Тебе нравится?

– Очень

красиво, – сказала Наталья. – Но я не намереваюсь жить ни в вашем замечательном доме, ни в вашей не менее замечательной юрте. Верните мне, пожалуйста, одежду.

– Нельзя, – покачал головой Кабиров, сбрасывая у порога тапки и проходя внутрь. Лицо у него было круглым и пористым, как плохо пропеченный блин.

– Почему нельзя? – Прежде чем задать этот вопрос, Наталье пришлось проглотить голодную слюну. Похоже, в последний раз она ела примерно сутки назад.

Кабиров важно расселся на ковре перед низеньким столиком, поджал ноги и сказал, ковыряясь между пальцами:

– Какая ты глупая. Прямо Наташа Ростова. – Он захихикал, довольный тем, что сумел продемонстрировать гостье всю степень своей образованности. – Сразу видно, что ты училась не в мусульманской школе.

– А что, там учат девочек расхаживать в присутствии мужчин голыми?

– Нет, дурочка, – отрезал Кабиров. – Там преподают адат и шариат. Это не только свод религиозных законов. Это также тысячи повседневных правил, которым я стараюсь следовать. Например, такое, очень важное правило: гости не имеют права приходить в дом хозяина с оружием.

– Во-первых, – заметила Наталья, – у меня сроду не было никакого оружия.

– Кто знает? – вздохнул Кабиров, закатывая глаза под лоб. – На всякий случай твою одежду проверяют, а вдруг ты хранишь в ней остро заточенную шпильку? – Он захохотал, радуясь своему остроумию, а потом, все еще колыхая животом, закончил мысль: – Это во-первых. А во-вторых…

– А во-вторых, меня сюда насильно привезли, – сказала Наталья, стараясь казаться спокойной и рассудительной. – Какая же я гостья?

– Значит, ты предпочитаешь быть наложницей? Рабыней?

Из рукава халата, которым взмахнул Кабиров, выскользнула плетка. Поймав ее на лету, он выжидательно уставился на Наталью.

Она и сама не заметила, как с ее губ сорвалось поспешное:

– Нет, нет, что вы!

– Тогда веди себя, как желанная гостья, не забивай себе голову всякой ерундой.

Кабиров огладил подбородок и звонко хлопнул в ладоши. В юрту бесшумно вошла смуглая молодая женщина в узорчатом халате до пят. Взглянув на Наталью с лютой ненавистью, она скромно опустила ресницы и, приблизившись семенящей походкой к столику хозяина, поставила на него круглый бронзовый поднос с фарфоровым кувшином, пиалами и блюдом изюма.

– Можно напиться? – спросила Наталья, впившись взглядом в кувшин.

– Напейся, – милостиво разрешил Кабиров. – Но сначала наполни мою пиалу. Привыкай к нашим обычаям.

«Чтоб ты

подох со своими обычаями», – пожелала ему Наталья мысленно, а сама растянула губы в улыбке:

– Отвернитесь, пожалуйста. Я хотя бы закутаюсь в эту дерюгу.

– Это не дерюга, а кошма. Ею укрываются во сне. – Кабиров хитро прищурил один глаз. – Разве ты сейчас спишь?

– Хотелось бы, – пробормотала Наталья, пытаясь приладить кошму под мышками.

– Оставь ее, – властно сказал Кабиров. – Подойди и наполни пиалы.

– Но…

Свистнула плеть, оказавшаяся гораздо более длинной, чем можно было заподозрить до этого момента. Сначала на лодыжке Натальи вспух багровый рубец, а потом уж она ощутила жгучую боль, от которой на глаза навернулись слезы. Нет, боль была терпимой. Обида – вот что вынести оказалось труднее.

Двигаясь, как сомнамбула, Наталья подошла к столу, наполнила до краев обе пиалы и, наморщив нос, сказала:

– Это ведь коньяк.

– Самый лучший в наших краях, – кивнул Кабиров, пожирая ее глазами. – Его полагается пить залпом. До дна.

– Воды бы, – нерешительно произнесла Наталья.

– У меня сегодня день рождения. Я специально распорядился установить во дворе юрту, накрыл во дворе богатый стол, надел свой лучший халат, – Кабиров как бы размышлял вслух, поигрывая своей плеткой. – Я хотел, чтобы сегодня все было, как в старые добрые времена, чтобы на душе было тепло и светло, чтобы ни одна тучка не омрачала мое настроение. И что же? – Он насупился. – Вот я угощаю свою гостью отличным коньяком, просто отменным коньяком, весьма дорогим, весьма вкусным. Вместо того, чтобы с радостью выпить за мое здоровье, она капризничает, как какая-то Наташа Ростова на своем первом балу. А ведь ее в моем доме отмыли дочиста, умастили благовониями, уложили спать. Такова, значит, ее благодарность?

Зачарованно следя за медленно поднимающейся плеткой, Наталья обеими руками схватила пиалу и, поднеся ее к губам, быстро сказала:

– С днем рождения, Сарым Исатаевич.

– Спасибо. – Он с достоинством взял свою посудину. – Теперь поклонись до пояса и пей. А в следующий раз не вздумай хватать чашу первой, дождись, пока это сделаю я. Запомнила?

– Да, – пискнула Наталья, ужасаясь стремительно происходящей с ней метаморфозе. Словно она всю жизнь провела на Востоке. Осталось только напялить на голову паранджу и исполнить танец живота.

По-видимому, Кабиров уловил окончание мысли, промелькнувшей в ее мозгу.

– Покушай изюма, – сказал он задыхающейся после коньяка Наталье, – хорошенько покушай, вволю. Потом мы опять выпьем, опять закусим и побеседуем о том о сем. А потом я возьму домбру.

– Вы умеете петь? – льстиво спросила Наталья.

– Конечно, – важно кивнул Кабиров. – Конечно, я умею петь. Каждый казах в душе – прирожденный акын. Но сегодня петь будешь ты.

– Ой, что вы! У меня ни слуха нет, ни голоса…