Караван
Шрифт:
Боль, постановив ковать железо, не отходя от кассы, разгорелась лесным пожаром от бровей до заусенцев. Ася не строила никаких иллюзий на этот счёт. Пять лет назад она свято верила, что неблагочестивые коллекторы всё-таки запросят пояснить за исполинские проценты конского долга, висящего на неплатежеспособной судьбе. И судьбинушке не останется ничего другого, кроме как отсыпать с горкой мирского счастья прямиком Асе за шиворот. Однако дальнейшие моральные катаклизмы и гормональные катастрофы смерчем прошлись по Асиной долине ангелов, категорично пояснив, что тот, кто сажает семена, рано или поздно возвращается за урожаем.
Этого
Объяснить и описать боль не трудно. Ася давно приноровилась к этому ритуалу, поев всех собак в округе. В действительности, она не могла ни понять, ни уж, тем более, принять того порядка, что, несмотря на длинный перечень египетских казней, в числе виновников которых намертво застолбил местечко супруг, она по-прежнему испытывала чувство идиотской привязанности. Идиотской – потому что только идиот рассуждает категориями: «Никогда ни к кому не привязываюсь» и «Отношения – они как шнурки. Поэтому рано или поздно ты перейдёшь на липучки».
Возможно, она до сих пор любила мужа. Только любовь эта была, как минимум, странная. Раньше её сладость оставляла терпкий аромат покоя и уверенности, а теперь каждое последующее движение Баренцевой всё глубже затягивало тело в трясину этой по-прежнему сладкой патоки.
Всё объяснялось куда проще и без завихрений. Ася, как голодный до благоухания пороха командир одинокой батареи, напряжённо бродила в ожидании наводок корректировщика и безутешно пинала ящики, ломящиеся от снарядов. До неё доносилось эхо светошумового оркестра жестокого боя, разыгравшегося в долине, но сыграть главной скрипкой и тем самым решить исход сражения женщине было не суждено.
Долгожданный приказ поддержать огнём предательски затерялся где-то по пути, и забытая богиня войны осталась не удел в этой сумятице, так и не сделав даже пристрелочного залпа.
Любовь – это война. Так говорила Ася Баренцева. А война, как известно, это слишком серьезное дело, чтобы доверять её военным. Так говорил то ли Черчилль, то ли де Голль, то ли ещё кто. Впрочем, женщине было не до авторских разборок. Её больше заботила прогулка краем, в конце которой, невзирая на исходные данные, тишину в клочья разрывал раскатистый грохот. И тут уже, кому как карта ляжет: либо это будет эхо прицельного выстрела; либо громыхающая, как иерихонская труба, песня детонации боекомплекта.
Удивительная штука – эта ваша любовь. Начинается и заканчивается одинаково: обжигающей жаждой покаяться даже в том, чего не совершалось, или вспороть себе грудь, дабы выкорчевать сердце, только бы тело больше не выкручивало, проламывая оси координат и сдувая плоскости. А разум в отместку кричит что-то на чудном неразборчивом диалекте, но ты продолжаешь уходить под воду, баритоня последнюю песню пропащего крейсера.
Асе виделось поразительным, что она
Оттого вторичное и миллион раз обыгранное открытие, совершенное Баренцевой, заставило свистеть её от удивления, как забытый на плите чайник. Ибо, имея на руках завершённые хрестоматии чужих слёз и страданий, Ася мало того, что пошагово зарылась в те же дебри без тени сомнения, так ещё и игралась в ту же жизнь по тем же лекалам. Но что оказалось решающим в своём абсурде – Ася умудрилась с треском в неё проиграть, так и не став той, кем её видят другие.
Теперь осталась только выдающаяся в своей паршивости ночь, эта комната и невыносимое дребезжание за стенкой. Баренцева сперва полагала, что безутешные происки мужа скоро растворятся, и жилплощадь оккупирует мягкая тишина. Однако разбудивший её грохот дал метастазы во все стороны. И некому было назначить немедленных санкций обнаглевшему дельцу даже для вида. Абсолютно белая от ярости Ася, по большей части, безмолвствовала, оставив попытки докричаться до Ромы сквозь толщу болезни.
Она металась между фантазиями, в которых женщина то собирает последние остатки сил в сводную группу и всё-таки поднимается с постели, чтобы за пределами спальни зубами впиться в кадык супруга; то, наконец, получает заветную тройную дозировку усыпляющего препарата, выбрасывая за борт мешки с тревожностью перед началом географической экспедиции в вечность.
Причудливым фантазиям настала пора положить конец, предав их огню решительных действий. Пускай Рома не упускал возможности язвительно уколоть супругу тем, что она могла бы стать космонавтом, но при этом не может даже встать с кровати, теперь Ася преодолевала непослушное тело, чтобы выпрямиться, как на парад, и сделать несколько отважных шагов до заветной двери. Не назло маловерству супруга, а назло самой себе.
***
Воплотить задуманное в реальность оказалось сложнее, чем она могла себе представить. Гранёный стакан с эфемерным чувством облегчения наполовину опустел, стоило той только высвободить ноги из-под тяжёлого и по-матерински тёплого одеяла. Она с головой провалилась в прорубь ледяных покалываний, будто Ася потревожила колонию оголодавшей мошкары на Ульяновских болотах, и бегство теперь смотрелось мероприятием бессмысленным. Осыпая себя проклятьями за идею покинуть уютное гнёздышко, Баренцева, рассудив, что дорога в тысячу лье начинается с первого шага, его-таки сделала. И тут же испытала библейский соблазн совершить два назад, бросив весла.
Тело её было сродни пазлам, собранным много лет назад. Казалось, хватит неаккуратного усилия – и Ася рассыплется по холодному полу на тысячи разноцветных крупиц. Роме же останется только припеваючи смахнуть шваброй ошмётки супруги в изрядно поистрепавшуюся коробку с красующейся Баренцевой на обложке в полный рост, рассыпаясь в благодарностях новогодним чудесам.
К чёрту лирику. Женщина, преодолев физический раздрай, поступью хаоса доковыляла до стены, полная уверенности в том, что распахнёт дверь одним касанием. Но та, не поддавшись, вдруг отозвалась рикошетом, отбросив Асю назад.