Карл Великий
Шрифт:
Видукинд замолчал. Все невольно переглянулись.
– И что же дальше? – спросил Карл в недоумении.
– Все, ничего больше, – ответил Видукинд.
– Как? И это весь сон?
– Весь.
– Позволь же спросить, почему ты, увидев этот сон, решил примириться со мной и принять христианство?
– Я же говорю, что всегда боялся тараканов. А тут мне приснилась такая прорва этой нечисти. Я проснулся мокрый от страха и первым делом подумал, что мне надо принять веру, которую исповедует мой враг Карл, а с самим Карлом заключить мир.
Такое простодушное объяснение столь значительного поступка
– Чараканы!..
Король с гневом повернулся и так глянул на сына, что того взяла оторопь. Впрочем, он сам не мог сдержать улыбки, но, поглядев на Алкуина и увидев, насколько сдержанно ведет себя тот, вновь вернул своему лицу строгое выражение.
– Так ты, значит, по-видимому, понял, что те тараканы – это твои прегрешения и лишь Христова вера может тебя от них очистить? – спросил он.
– Не знаю, – ответил Видукинд. – Просто я проснулся, и сердце сказало мне, что следует поступить именно так, и никак иначе.
– Ну что ж, – пожал плечами Карл, – коль так, то пусть будет именно так, и никак иначе.
Значит, ты готов подготовиться к таинству крещения, принять его и присвоить себе новое, христианское имя?
– Имя? А разве нельзя мне будет больше называться Видукиндом?
Карл замешкался с ответом. Алкуин пришел к нему на помощь:
– О нет! Называться можно и Видукиндом, но у Видукинда отныне будет и другое имя – имя христианского святого, который как ангел-хранитель станет оберегать Видукинда. Имя Видукинда исчезнет лишь из летописей, а в обиходе доблестный муж и непревзойденный воин в полном праве носить то имя, которое его прославило.
– Ах вот что! Ну тогда я согласен, – улыбнулся грозный сакс.
– В таком случае и я согласен, – сверкнул глазами стоявший рядом с Видукиндом другой саксонский полководец, Аббион.
В тот же день им были даны все необходимые указания, как приуготовиться к таинству крещения. Обед в честь гостей устроили пышный, но вина подавали мало, чтобы, не дай Бог, не всклокотали в крови у пока еще врагов застарелые обиды. Зато когда гостей проводили, началась славная пирушка, все на радостях перепились и долго-долго покатывались со смеху, обжевывая и обсасывая простодушный рассказ Видукинда про сон о тараканах, передразнивая на все лады саксонское произношение: «Я ше гофорю, чо с дечства боялзя чараканов». Некоторые, правда, высказывали свое подозрение – уж не кроется ли за этим показным простодушием очередное коварство, но всех успокаивала уверенность Алкуина, что саксы не лукавят.
– И все же, Алкуин, согласись, что ты ошибся в сроках окончания войн с саксами, – посмеивался подвыпивший изрядно король.
– Посмотрим, – отвечал Алкуин.
– Давай лучше понюхаем, – хлопал его по плечу Карл, – Мне кажется, я уже слышу дивный запах приближающегося к моим владениям элефанта. А? Что ты скажешь, Алкуин? Где мой элефант?
– В Багдаде, ваше величество, в Багдаде, – отвечал Алкуин со смехом, поднимая полный бокал. – За твоего элефанта, государь!
Глава десятая
У него снова выпадали зубы, и, хотя он уже знал, что это не страшно и что на месте выпавших вырастут новые, все равно никак не мог перебороть в себе отвратительное чувство панической растерянности и страха – а вдруг останусь беззубым?!
Первую смену зубов он тоже помнил, но очень смутно. Она происходила еще в те времена, о которых как-то странно было подумать, что они были именно в его, а не в чьей-нибудь другой жизни. Второе выпадение старых и вырастание новых зубов он пережил уже здесь, в Багдаде, вскоре после прибытия в город Аль-Мансура. Это помнилось гораздо лучше, и можно было бы с полной ответственностью признать, что оно происходило с ним, а не с другим существом. И вот в третий раз приходилось переживать мерзкое ощущение – боль во рту, изобильное слюнотечение, невозможность жевать и, наконец, вываливание одного за другим всех четырех зубов – двух верхних и двух нижних. После этого делается легче, но все равно противно, и долгое время еще больно жевать распухшими деснами, сквозь которые, как нежные весенние побеги, прорезались новые, еще не вполне крепкие зубы.
Странным казалось ему и то, какие неравные промежутки времени протекали между сменами зубов. Казалось, будто до первой зубной суматохи была целая громадная жизнь, полная тревог, радостей, впечатлений, событий. Промежуток времени до второй смены казался вдвое меньшим, хотя событий в нем произошло очень много – смерть вожака стада, любовь, поимка, порабощение двуногими, Читтагонг, уход из Читтагонга, долгий путь, пришествие в Багдад, смена имени. А между вторым и третьим зубными катаклизмами время промелькнуло совсем быстро.
Откуда ему было знать, что зубы у него меняются с равными промежутками времени – примерно раз в двенадцать лет? Откуда ему было знать, что все земные существа чувствуют одно и то же, и детство в их памяти кажется невероятно длинным, юность – вдвое короче, зрелость – еще короче, а вся остальная жизнь несется и проносится как единый миг.
Слоновод Аббас, прозванный в Багдаде «сыном белого слона», стоял пред взором двадцатидвухлетнего Харуна ар-Рашида и отвечал на его вопросы. Справа от Харуна сидела его главная жена Ситт-Зубейда. Слева – вторая жена, которую вообще-то звали Фузия, но с некоторых пор, наслушавшись сказок про веселого Муталаммиса, Харун стал называть Фузию именем жены этого доисламского поэта и проходимца – Умеймой. Рядом с ней сидел еврей Ицхак ибн-Бенони ан-Надим, а около Зубейды подремывал знаменитый современный поэт Ибрахим Аль-Маусими, также по прозвищу ан-Надим, что значит – сотрапезник. Больше, кроме слуг, в комнате никого не было.
Для начала расспросив Аббаса о том, как идут дела в слоновнике, Харун ар-Рашид задал свой главный вопрос:
– Ответь мне, Аббас, когда в последний раз выпадали зубы у белого слона, которого привел к нам в нашу столицу достопочтенный Ицхак ан-Надим? Если, конечно, ты помнишь точно.
– Как же мне не помнить этого! – всплеснул руками Аббас. – Фихл Абьяд Аль-Мансури ибн-Абуль-Аббас – жемчужина нашего слоновника. Он в преизбытке получает всю необходимую заботу и внимание. Я лично даже веду некоторые записи о том, когда и как с ним что-либо происходило.