Карнавал судеб
Шрифт:
В следующий понедельник Ким сидела в кабинете доктора Фрэнкла, залитом ярким светом.
— В этом году я настроена очень решительно! — заявила она.
— Что значит «решительно»? — улыбнулся он.
Ким объяснила, что он должен употребить все свое мастерство, сделать все возможное и невозможное, чтобы убрать малейшие возрастные изменения в ее внешности, подтягивать ее кожу до тех пор, пока она не станет как у новорожденной. И неважно, какие страдания ей придется при этом перенести!
Потому что только скальпель хирурга может внести поправку
— Сделайте меня молодой! — умоляла Ким Великого Кудесника с отчаянием, рожденным страстью. — Сделайте меня моложе моего возлюбленного!
Париж
В конце июля Тонио приехал за женой в Париж. В это время она позировала фотографу из «Пипл» в своем номере отеля «Ритц», чтобы явить миру новый, в очередной раз помолодевший облик Ладориты. После ухода корреспондента Тонио поздравил ее с достигнутым результатом, хотя и с некоторой долей иронии:
— Мой Бог, славный доктор Фрэнкл на этот раз просто превзошел себя! Клянусь, тебе не дашь и двадцати! Ах, как я завидую тебе, твоей цветущей молодости и свежести! Просто удивительно, чего достигла современная наука… Теперь о твоем костюме для предстоящего бала: мсье Сен-Лоран уже закончил его?
Ким утвердительно кивнула.
— И кем же ты будешь, любовь моя, — святой или грешницей?
Но Ким вовсе не хотелось говорить о бале: каждое движение мышц лица доставляло ей боль — со дня последней операции прошло слишком мало времени. Наверное, доктор Фрэнкл немного перестарался под ее нажимом… Но была и еще одна причина для тревоги: со времени отъезда из Сан-Мигеля она не получила ни одной весточки ни от Селесты, ни от Максима.
— Что творится дома? — перебила она Тонио. — Я знаю только о тех ужасах, про которые печатают в газетах: стрельба, бунты — похоже, там сейчас полный хаос!
— Половина из этой писанины — вранье, — ответил Тонио. — Я был там несколько дней назад и уверяю тебя, что ситуация скоро будет под контролем.
— Но, Тонио! — Она старалась побороть панику. — Я весь последний месяц не могла связаться по телефону со своей горничной! Телефонистка на коммутаторе не соединяла меня!
Он холодно взглянул на жену: похоже, он играл с ней как кошка с мышкой.
— А зачем тебе понадобилась твоя горничная, мой ангел?
Ким осторожно подбирала слова:
— Я хотела поговорить с ней до того, как она отправится на Лонг-Айленд, и сказать, что привезти мне из моих туалетов, какие драгоценности — для бала.
Тонио улыбнулся:
— Что касается твоих драгоценностей, о них уже позаботились. Я подумал, что пока в Сан-Мигеле не совсем спокойно, безопаснее будет вывезти из «Парадиза» самое ценное. И теперь все твои милые безделушки в целости и сохранности лежат в банковском сейфе на Манхэттене. Так что Селеста тебе не нужна.
— Но Селеста… она делает мне такие чудесные прически…
— В Нью-Йорке, между прочим, есть парикмахеры, — заметил Тонио. — И инструкторы по китайской гимнастике тоже.
Китайской гимнастике? На какой-то момент Ким забыла, под каким предлогом проходили ежедневные визиты Максима. Вспомнив же, похолодела от ужаса.
— Никто
— Не согласен! А вообще-то с недавнего времени она меня не интересует, — осторожно сказал он, — потому что я ее убрал.
— Убрал?! — Ким ощутила желудочный спазм, еще не вполне осознав это страшное слово.
— Убрал, — Тонио не мигая смотрел на нее блестящими глазами, словно змея, — в смысле уволил дорогая. Окончательно и бесповоротно. Ее так называемого кузена — тоже… или кем он там тебе представился. Как бы не так — кузен! Одна головная боль была от этого парня. Но это уже неважно. Они оба больше не будут тебя беспокоить.
Ким потребовались все силы, чтобы удержать готовый вырваться крик: «Что ты с ними сделал, чудовище?! С ним?!» Но эти слова так и застряли у нее в горле — одно неверное движение, одна нечаянная слезинка будут равносильны признанию в супружеской измене.
Тонио определенно что-то подозревал, но что он знал? То, что Максим — мятежник? Или то, что он — ее любовник?
А что если намеки Тонио — правда? Что если Максим вовсе не кузен Селесты, во что ее заставили поверить, и с ней попросту играли как с куклой, используя ее чувства в политических целях? В этом имелся свой ужасный смысл: кто становится ближе к власти, кто приобретает большее влияние, как не мужчина, который спит с женщиной, которая спит с политическим лидером?
Ким боялась, что у нее разорвется сердце. Она любила Максима. За прошедший в «Маривале» месяц ей пришлось пройти через такие страдания, испытать такую боль — и все только для того, чтобы нравиться ему. Она любила Максима! Больше того! Она доверяла ему всем своим существом. Так же она доверяла и Селесте. Если яд сомнения, которым отравил ее Тонио, — правда… Нет! Она наотрез отказывалась поверить в эту гнусность! Ведь Максим и Селеста были ее единственными друзьями в Сан-Мигеле… Поверенными во всем. Больше у нее никого не осталось.
Где они сейчас? Томятся в подземных темницах Сан-Мигеля? Прячутся в горах у партизанов? Или уже мертвы, задушенные собственноручно Тонио? Но какова бы ни была судьба Максима и Селесты, у Ким хватило ума не задавать по этому поводу никаких вопросов — из страха разделить их участь.
— Итак, любовь моя, — Тонио внимательно следил за каждым ее движением, — ты сможешь быть готова к отъезду завтра утром?
Ким безмолвно кивнула.
Удовлетворенный этим проявлением покорности, Тонио усмехнулся и приказал принести в номер шампанского.
На следующий день в самолете он говорил только о предстоящем бале.
— Это будет наш лучший бал из всех предыдущих! Самый важный. Он должен продемонстрировать всему миру, что несмотря на гражданские беспорядки, Сан-Мигель остается богатой и стабильной страной. Все приготовления уже закончены: разосланы пятьсот двадцать приглашений. Пятьсот тринадцать из них приняты, что совсем неплохо, учитывая всю эту шумиху, поднятую левой прессой. — Тонио рассмеялся: — А писаки из «Нью-Рипаблик» заклеймили нас «социальными париями», подозреваю, только из-за того, что не получили приглашения! Я как-то говорил тебе, что на бал собирается приехать Майкл Форбс…