Карнавал судеб

Брайт Фреда

Встревоженный ее горячностью Питер все же понимающе кивнул.

— Было время, когда я опасался, что вы можете выследить его и убить. Но вы ведь не станете этого делать?

Она медленно покачала головой.

— Я размышляла над этим днем и ночью. Месть! Боже, как я жаждала мести! Но это бессмысленно: как можно выследить призрак? Нет-нет, мой дорогой! Я не собираюсь укорачивать отвоеванную жизнь, — ответила она, так сильно сжав кулаки, что побелели костяшки пальцев. — И все-таки если когда-нибудь наши пути пересекутся — случайно или фатально, — я узнаю его! В этом я уверена. Мне подскажет сердце. Снова проснется

утихшая боль: «Это он! Чудовище! Мерзавец!» И тогда я убью его. И ничто на свете меня не остановит!

Жестокие слова словно занавес упали между ними.

— Теперь вы понимаете, почему я не хочу, чтобы меня нашли, — сказала она тихо. — Даже вы. Прошлое — это прошлое. Впереди же только будущее.

Он протянул ей на прощанье руку. Она задержала ее в своей на несколько мгновений, а затем вышла. Не оглядываясь.

Садясь в такси, которое должно было отвезти ее в аэропорт, она помедлила и обернулась, чтобы окинуть последним взором свое пристанище.

Три года она прожила в этом волшебном особняке. «Маривал» был ее раем, ее миром… островом, на котором она укрылась от жизненных бурь и штормов.

Она придумала, как ее теперь будут звать. Имя было взято из произведения ее любимого Шекспира, фамилия — навеяна трагическими обстоятельствами.

Миранда Ви.

Миранда — имя героини Шекспира.

Ви — от «victim».

Миранда Ви — Миранда Жертва.

На следующей неделе Питер Мэйнвэринг подал заявление об уходе, в качестве причины указав профессиональный кризис.

Лондон

— Завтра наступит последний день самого плохого периода моей жизни! — заявил Питер. — Как бы напыщенно это ни звучало.

Было воскресенье, и Питер «отчитывался». Другими словами, чаевничал с матерью, что являлось ритуальным мероприятием, проводящимся в последнее воскресенье каждого месяца.

Мать нахмурилась.

— Если я правильно понимаю, ты хочешь сказать, что уходишь от Хоксмора? — спросила она и тут же сама ответила: — Это уже третья клиника после Швейцарии… Послушай, дорогой, не можешь же ты скакать с места на место и при этом рассчитывать сделать карьеру психиатра!

Питер расхохотался:

— А я и не собираюсь ее делать! Да, наверное, никогда и не собирался. Жаль тебя разочаровывать, но я просто не гожусь на эту работу, несмотря на текущую в моих жилах кровь венских евреев и общение дядюшки Макса со стариной Фрейдом. Откровенно говоря, я просто ненавижу эту работу! Все, что в ней зависит от меня лично, — это встать утром с постели в дни, когда нужно идти в клинику. Знаешь, чем я занимаюсь во время своих обходов? Выписываю «пилюли счастья» безумцам, которым больше ничем нельзя помочь. Вас преследуют марсиане? Три миллиграмма. Бессонница? Отсутствие аппетита? Не хотите больше жить? Три миллиграмма. С вами было очень приятно поговорить, мсье Бонапарт, мои наилучшие пожелания Жозефине…

— Ты не должен издеваться над ними, дорогой…

— Совершенно верно. Поэтому-то я и ухожу, пока самому не пришлось укладываться на кушетку и пудрить мозги какому-нибудь врачу-неудачнику вроде меня. Но теперь-то уж все кончено! Fini. Terminado. Kaputt. [1]

Насмешливым

тоном Питер старался замаскировать истинную причину, хотя и чуть было не проговорился. А она заключалась в том, что он просто-напросто больше был не в силах нести на себе груз чужих страданий. Он возвратился из «Маривала» в надежде взбодриться «полезной деятельностью», но вместо этого обнаружил, что пациенты вгоняют его в состояние депрессии. Душевная болезнь — болезнь души — заразна в такой же степени, как, например, корь.

1

Эта фраза на трех языках переводится как «Конец. Предел. Устал».

Несмотря на все свои дарования, Питер не умел одного: сняв с себя по окончании рабочего дня белый халат, забыть обо всем, что с ним связано, — как змея сбрасывает кожу. Захлопнув за собой дверь служебного кабинета, оставить там все как есть и удалиться, беспечно насвистывая себе под нос… Но можно ли прожить всю жизнь, насвистывая? А вот теперь он именно так и делал!

Мать Питера поджала губы и отрезала ему внушительный кусок пирога, который он проглотил в два приема.

— Лучший пирог в Лондоне! — заявил он, протягивая тарелку за добавкой. — Министерство здравоохранения должно было бы выписывать его как лекарство. Три больших дозы. Принимать внутрь.

Она проигнорировала комплимент.

— Но что же ты будешь делать, дорогой? На что жить?

Питер отложил вилку.

— Помнишь, когда мне было десять лет, я сказал, что хочу стать писателем? С тех пор ничего не изменилось, и это говорит о том, что в глубине души я так и остался десятилетним. Так что, мамочка, now or never— теперь или никогда. Я решился!

— Писателем? В самом деле? — Мысленно она опробовала на вкус, как это звучит: «Мой сын — писатель» вместо «мой сын — психиатр» — и нахмурилась. Потому что это звучало так же тревожно, как «мой муж — художник». — Ты будешь писать романы?

— Невероятно, но я хочу попробовать себя в комедийном жанре. Сценарий небольшого спектакля с несколькими друзьями для ночного клуба в «Пастушьей таверне».

Она помрачнела еще больше.

— А кто будет платить? Твои друзья?

— На свой страх и риск. Никакой предоплаты…

— О, Питер!

— …но зато не придется платить и никаких налогов, конечно.

«Мой сын — комедиант?»

Она пристально вгляделась в его лицо и заметила, что вертикальные морщинки на переносице, неизменные в течение всех последних лет, куда-то исчезли… И внезапно она почувствовала, что у нее поднялось настроение.

— Как ты становишься похож на своего отца, когда улыбаешься! Лишь бы ты был счастлив… — вздохнула она и отрезала ему еще кусок пирога.

Когда Питер учился в университете, самое острое удовольствие он получал, выступая в театрализованных представлениях, которыми славился Кембридж. Он вступил в престижный любительский драмкружок, принимал участие в маскарадах, устраиваемых жителями городка, включая профессуру и студентов. Но больше всего ему нравилось выступать в ревю «Огни рампы», уже тогда известном всей Англии. У Питера несомненно была комедийная жилка!