Карты печали

Йолен Джейн

В тот же день в нашу дверь постучали. А, я вижу, ты предвкушаешь. Я уже рассказывала тебе об этом? Это был певец, Б'оремос, принц из Зала. Он ушел после первого дня, ушел, как я поняла, чтобы закончить положенные ему юношеские странствия от Зала к Залу. Я надеялась, что он еще немного задержится, но я могла удержать его только своими словами. В те далекие времена, зная, как охотятся на принцев пухленькие хорошенькие девушки Земель, я недостаточно ценила свой собственный талант. Я знала, что он задержится ненадолго в лучшем случае. Я не хотела быть единственной девушкой в деревне, которой принц пренебрег. Конечно, он уже уделил мне

много внимания, но это входило в его обучение: петь для разных плакальщиц, класть их гимны на музыку. Я надеялась, что он немного побудет с нами, а он вместо этого внезапно исчез. Но он, как оказалось, не стал продолжать свое путешествие и не забыл меня ради какой-то нахальной дочери свинопаса. Вместо этого он заспешил во дворец и рассказал самой Королеве, что произошло у нас в Зале. Ему пришлось ждать аудиенции три дня, и еще день ушел у нее на размышления. Но в конце концов она сказала: "Приведи ко мне эту Седую Странницу, я хочу сама посмотреть на нее". И, конечно, все стали меня называть: Седовласая.

Итак, меня призвали к ней, к Королеве, из чрева которой должны были появиться следующие правительницы. Да только у нее не рождались девочки. Ее многочисленные принцы возделывали ниву, но урожая не было. У нее не было дочерей, которые могли бы оплакивать ее. Только мальчики. Когда я пришла к ней, она еще не знала, что время рожать для нее кончилось и что после нее будет править сын ее сестры.

Тогда мы не знали всего, что обнаружилось потом. Королева захотела посмотреть на меня из чистого любопытства и еще потому, что новость обо мне принес красивый юноша.

Я оделась, как приличествовало моему возрасту и клану, в длинное серое домотканое платье, украшенное красной, черной и зеленой вышивкой. Я сделала его сама: триллисы обвивались вокруг ветвей, а по кромке были рассыпаны траурные ягоды. Мама похвалила вышивку, а бабушка покритиковала швы.

Волосы были заплетены в косы и уложены вокруг головы. Бабушка считала, что глупо путешествовать с такой прической, а мама сказала, что лучше, если волосы не лежат на шее. Я думала, что они обе сошли с ума, если могут спорить о том, как я выгляжу. Я никогда не была выдающейся красавицей, а всего лишь крупной неуклюжей девочкой, на голову выше всех.

В одном они, однако, согласились.

– Держись прямо, - сказала мама, одергивая на мне платье с боков.

– Гордая походка много значит, - добавила бабушка, возясь с моими волосами.

Я полагаю, что они начали снова ссориться, как только я ушла, и, говоря по правде, долгие годы мне не доставало их добродушной перебранки. Они никогда не бранились сердито, это у них была такая манера беседовать друг с другом: реплика - ответ, предсказуемые и дополняющие друг друга, как двухголосное пение.

Поскольку они просили меня об этом, я высоко держала голову, хотя косы я опустила сразу же, как только мы исчезли из вида. Мне тяжело было держать их всю дорогу.

Я не помню, что происходило в пути, хотя знаю, что мне хотелось, чтобы Б'оремос повернулся и заговорил со мной. Но он молчал и был занят поиском кратчайшего пути.

А когда мы прибыли в великий город Эль-Лалдом, над которым, точно гигантские каменные стрелы, возвышались башни-близнецы, я вдруг испугалась и слишком затосковала по дому, чтобы начать разговор. Поэтому я поддержала молчание Б'оремоса.

Когда Королева увидела меня, она улыбнулась. Я была так молода, рассказывала она

потом, и так серьезна, что она не могла удержаться от улыбки. Улыбалась она, как большинство королев, скорее губами, чем всем ртом, хотя и широко.

– Входи, дитя, - сказала она, наклоняясь вперед и протягивая мне руку.

Я не придумала ничего лучшего, как пожать ее, не замечая поднявшийся вокруг меня ропот, и с этого началась наша странная дружба.

Потом я наклонилась к ней и прошептала так, чтобы слышала только она:

– Не бойся темноты, моя госпожа, потому что я послана, чтобы освещать твой путь.

Это была не та речь, которую я разучивала с мамой, и не та, произнести которую я пообещала бабушке. И не та, которую я сочинила в пути, пока я тащилась позади Б'оремоса в надежде, что он обернется и заговорит со мной. Но когда я увидела Королеву, чело которой было осенено печалью о всех годах, прожитых без дочерей, я поняла, зачем я здесь. Б'оремос был просто хорошенькой вещицей, игрушкой, о которой можно забыть. Я была здесь, чтобы служить Королеве и моей стране. Поэтому я сказала ей эти слова; не ради аплодисментов двора, не ради того, чтобы Б'оремос повернул ко мне голову, а только ради самой Королевы. И по тому, как я произнесла их, она поняла, что я говорю правду.

Она пригласила меня сесть у ее ног, присесть на самой низенькой подушечке Царства. Я думала, что никогда не уйду оттуда.

Затем она попросила показать мои поминальные стихи. Я вынула из дорожной корзинки первые стихи о Седой Страннице. Они все теперь в Королевском Зале, за запертыми дверьми, где их могут читать только ученые, но когда-то они были выставлены на всеобщее обозрение.

Она стала читать их с возрастающим интересом, а потом подозвала к себе жриц в белых одеждах.

– Дитя Земли поведет в путь, - сказала жрица загадочно, потирая руками бока своего платья. Они всегда так разговаривают. Я теперь знаю, что они доверяют ведущему самому выбирать из многих путей. У плакальщиц и жриц, по-моему, общая манера говорить с недомолвками, хотя жрицы претендуют на Непогрешимость и Истинные Знания, а я могу только выражать символами то, что я чувствую здесь, вот здесь в сердце.

Королева кивнула и обернулась ко мне.

– А ты можешь сложить для меня другой гимн? Сейчас? Сейчас, при мне, чтобы я могла видеть, что слагаешь их без подсказки старших?

Я сказала то, во что всегда верила:

– Мне некого оплакивать, моя Королева.

Она улыбнулась.

В те дни, не забывай, я была молода и пришла из маленькой деревни, из незначительного Зала. Что я знала о Королевах? Я думала, что это улыбка сочувствия. Теперь я знаю больше. То была улыбка силы.

Спустя несколько дней мне сообщили, что умерла моя бабушка, и у меня появилось достаточно причин, чтобы горевать. Я все думала, что же моя мама станет теперь делать, когда не с кем спорить, станет ли она сама молчащей оболочкой. Но мне не разрешили отправиться для оплакивания домой, не разрешили предложить свой голос маме как замену в разбитом дуэте. О, нет. Королева сама убрала для меня стол в Главном Зале, и на этих подмостках, окруженная утонченными придворными плакальщицами, я начала свою светскую жизнь. За семь дней я написала тринадцать погребальных гимнов и сочинила образцовые причитания, хотя предполагалось, что я этого не умею. Моя печаль питалась тоской по дому и образом моей матери, онемевшей от горя.