Касание

Авис Александр

– Вы много рисовали сосновый лес?

– Да, Шишкин научил меня понимать лес изнутри. Каждое дерево, каждую веточку я проживал в себе. Они были мне как родные. Они жили во мне. Это как же надо чувствовать природу, чтобы суметь передать все её тонкости на холсте, чтобы она выглядела живой. И знаете, людям нравились мои пейзажи. Некоторые ценители говорили, что мои картины лучше шишкинских. Может быть, поэтому картина решила в этот раз пообщаться со мной через живой лес. Я так и не понял в тот день, что она хотела мне этим сказать, но ощущение живого леса было очень сильно. Она будто готовила меня к чему-то более важному. Это – как в книге страницы открываются постепенно. Она проверяла моё отношение к ней. Она была тактична и нетороплива. Она словно точно знала, что и как надо делать в наших отношениях.

– Так всё-таки рутина?

– О, умоляю, не пытайтесь поймать меня на словах. Всё становилось со временем рутиной, когда заканчивался процесс насыщения. Осенним лесом картина в чём-то напомнила мне и об этом. Нельзя долго выжимать сок из одного яблока. Однажды он в любом случае закончится. Но что нужно сделать, чтобы живое не заканчивалось? Где взять этот источник внутренней силы? Как сделать так, чтобы он не превращался в рутину, а постоянно давал тебе силу новизны и вдохновения? Как не стать штамповщиком? Мне было мало сосен. Я выжал весь сок. Я растерял своё вдохновение, или не сумел понять его. Вот картина и напомнила мне об этом. Но то, как она это сделала, стоило дорогого. Я словно выпил стакан живой воды. Закрыв дверь, я уже ждал следующей встречи. А потом был понедельник. Шеф выразил мне своё удовольствие моим отношением к работе и велел оформить картину по всем правилам, найдя для неё соответствующее место. Когда же я спросил у него, что он, собственно, видит на картине, тот немного удивился, усмехнулся, сдвинул брови и сказал, дескать, что за странный вопрос,

конечно же, дверь, но очень уж натурально так, что хочется её непременно открыть. Я снова спросил: «Просто дверь и ничего необычного?» На это он уточнил, что видит уникальный экспонат, на котором нарисована почти как настоящая дверь, который ждёт своего покупателя, и обязательно дождётся. Тогда я поинтересовался насчёт источника поступления. Шеф сказал, что это уже не имеет значения, но, чтобы я не переживал, он пытался убедить меня, что с данным экспонатом всё абсолютно законно. Думаете, меня это успокоило? Чтобы оформить картину по всем правилам, мне нужны документы на неё. Шеф только подозрительно улыбнулся и сказал, что документы скоро должны прийти, а пока нужно разместить её как следует. К обеду я пристроил картину на свободное место, и вскоре шеф уже привёл целую делегацию взглянуть на её достоинства. Все делали вид тонких ценителей искусства и философствовали насчёт её креативности, дескать, что нарисовать дверь – это уже смелый шаг, а сделать изображённый предмет настолько натуральным, что хочется эту дверь непременно открыть – это почти прорыв в живописи. Я находился рядом и слышал весь их бред, думая о том, насколько нужно быть слепым, чтобы не видеть очевидного, потому что я видел уже не картину, а самую натуральную дверь. Втайне я был счастлив тому обстоятельству, что картина не только открылась мне, позволив пройти первый уровень хроно-фатума, точки невозврата, но и впустила на следующий. Что это значит, как вы думаете?

– Видимо, по какой-то причине вам удалось перешагнуть предел доверия. Наверное, вы сами всё время ищите это. Вы не довольствуетесь поверхностным. Вам нужен живой симулякр, а не просто изображённый.

– Я, кажется, начинаю понимать, почему вы не договариваете. Вы только подталкиваете меня к тому, что я сам должен выразить. Ну хорошо, может, и не нужно вас ни о чём спрашивать. С вами я разве переступлю этот предел доверия?

– Свой предел каждый строит сам, насколько ему это доступно. Картина открывается любому, кто к этому готов. Но стоит ли обижаться на людей за то, что они не видят того, что видите вы? Сможете ли вы дать им свой кредит доверия? Безлимитный.

– Пожалуй, вы правы. Я слишком многого от них требую. А они к этому ещё не готовы. И это огорчает. Наверное, толпой нельзя подходить к картине. Открытие сугубо индивидуально и требует внимания и уважения. И даже трепета. А где его взять, когда мысли в толпе о другом, не о картине.

– Ревность от чувства собственности. Но вы же сами не были тогда готовы, чтобы она ещё кому-то открылась, кроме вас. Вам нравилась тайна, объединяющая вас с картиной.

– Да, вы снова попали в точку. Я ревновал людей к ней. Вернее, её к ним. Это ничтожное чувство собственничества постыдно. И это моя слабость. Но что толку в признании своей слабости? Признал, и тут же прощён? Не так всё просто. Чтобы изжить в себе свою слабость, надо исчерпать её до предела. А я тогда ещё не был готов к этому. Я радовался тому, что у меня есть тайна, хотя на картину мог смотреть любой, а у них этого нет. Я был первым, кому она доверила свою тайну. Даже у Полины нет этой тайны, хоть она и вскрыла чехол. Что ж поделаешь, кто-то вскрывает, а кто-то открывает. А ведь я даже Полине ничего не рассказал. Кредит доверия? Да, я даже ей не могу предоставить этот кредит. Полина умная. Она заслуживает большего, чем доверия. Но она при всех своих достоинствах обычный человек.

– Что же она не добивается развода с вами?

– Видимо, её это устраивает.

– Или вы до сих пор так и не поняли её. Да и не стремились к этому. Хотя она-то как раз вас и поняла, поэтому и не разводится.

– Согласен, тысячу раз согласен. Её чувство высокого уровня. Но… ей не нужно того, что ищу я. Она не подошла к тому порогу отчаяния, за которым открывается иное понимание жизни. Да и невозможно это по сути. У неё есть Катя, и другого ей не дано. Я не могу раствориться в ней. У неё земные вибрации, пусть высокие отношения, но земные. Нам трудно быть вместе. Ведь у неё тоже есть свои требования. А растворяться в ком-то с запросами – всё равно, что положить голову на плаху. Я не могу себе этого позволить, потому что чувствую, как меня не отпускает отчаяние. Есть нечто не пройденное.

– Вы нашли в картине то, чего не увидели в Полине?

– Точно. Вы читаете мои мысли. В ней нет тайны. В ней нет того предела отчаяния, который захватывает тебя целиком. При всех своих достоинствах, уме, красоте, природному обаянию, цельности, она сама закрыта, и как-то исправить это положение не вижу возможности.

– Вы сказали про непройденное. Это связано не только с творчеством?

– А вы умеете схватывать главное. Пожалуй, стоит уже перейти к нему. Когда ценители высокого искусства вместе с шефом удалились в ресторан обсуждать свои насущные проблемы, я понял, что сегодня не уйду. Оставалось только дождаться окончания рабочего дня. Штатный персонал обычно сидел до конца, а мне свидетели были не нужны. Все привыкли, что я покидал студию последним, сам всё закрывал и включал сигнализацию. Поэтому удивления моя неторопливость никогда особо не вызывала и никого не беспокоила. В пять я проводил последнего и закрыл студию изнутри. В четверть шестого я выключил везде свет, оставив только в комнате, где висела картина. Прикосновение к ручке двери выкинуло из меня последнюю суету прошедшего дня. Я открыл дверь в третий раз. Сначала белая грунтовка молчала. Холст не подавал признаков жизни. И так прошло минут пять. Меня стали посещать нехорошие мысли. Так обмануться, да ещё с признаками сумасшествия? Есть о чём подумать на досуге, когда тебя будут окружать люди с нарушенной психикой, манией величия и прочими фобиями. Подступала волна отчаяния и полная потеря понимания ситуации. Ещё минута, и я был готов взять нож и порезать полотно на куски. Именно в эту минуту я заметил на холсте движение. Вы хоть раз видели, как клубится туман? Что-то похожее шло на меня из холста, потом в этом тумане стали проявляться смутные тени, затем они образовали силуэт, который уже и вышел на меня, как белый кархародон из морской бездны. Это было лицо. И с приближением оно увеличивалось. Когда же оно полностью проявилось, его размеры ненамного превышали обычные человеческие. Но меня в тот момент не это взволновало. Лицо было женское, и казалось мне знакомым. Глаза смотрели на меня неподвижно, и тут только я вспомнил, что когда-то давно рисовал точно такое же. Даже всплыло и то, что было связано с тем портретом. Сколько мне тогда было – лет двадцать пять, плюс-минус? Не суть важно. Оно не принадлежало кому-то конкретно из среды моих знакомых. Этот образ, скажем так, возникал у меня по ходу работы над портретом, штрих за штрихом, мазок за мазком. И было это связано с одной темой, мучившей меня в то время до изнеможения, до глубокого внутреннего потрясения до такой степени, что без понимания её сути и воплощения в реальности этого мира сама жизнь становится бессмысленным времяпровождением и пустым сотрясанием воздуха. Лицо на холсте не было неподвижной формой. Оно выглядело натуральным, живым, единственное только, что оно не проявляло ни малейшего движения этой жизни. Оно просто смотрело на меня. Его изображение создавало иллюзию объёма. Но так могло показаться лишь сначала. Это можно сравнить с голограммой. Мне даже почудилось, что если бы я просунул руку, то дотронулся бы и до затылка. Но проверять данный факт в тот момент мне казалось кощунством. Ведь для чего-то же оно появилось, и появилось именно то, что жило во мне когда-то. Да, это было моё непройденное. Тут уже не оставалось никаких сомнений, что это вообще такое и зачем оно. Это был мой не закрытый гештальт. Каким образом он появился в нашей студии – в тот момент ответа на этот вопрос не существовало, хотя он меня и беспокоил. В принципе, вся наша жизнь – это попытка закрыть свой гештальт, сделать картину полной.

– Вам не кажется, что в этом вопросе есть один большой пробел?

– На что вы намекаете?

– Какова, по-вашему, вообще сама причина возникновения в человеке этого непройденного?

– Хотите сказать, откуда в человеке появляется гештальт? Я думал об этом. Вроде бы откуда ему взяться, если человек живёт только одну жизнь? Ведь это главная интрига и дилемма человеческой жизни. Есть ли жизнь на Марсе, нет ли жизни на Марсе – то науке не известно, потому что наука оперирует фактами. О каких фактах нам сможет поведать вездесущая наука, если вопрос бессмертия выходит за рамки её вездесущности и всезнания? Как он может появиться у существа с продолжительностью жизни в среднем полвека? Мыслимое ли дело реализовать свой гештальт за такой короткий срок? Потому что после шестидесяти человек теряет массу своих возможностей. Говорить же о физической причине психологических вещей в человеке по меньшей мере ненаучно, потому что недоказуемо экспериментально и опытно. Я уже тогда путём долгих размышлений пришёл к некой убеждённости или, если сказать точнее, к внутреннему пониманию, что человек ни морально, ни физически не в состоянии сложить все пазлы своей картины за одну человеческую жизнь. При этом необходимо учесть, что все люди разные, а это

уже является фактом неоднородности существа под названием «гомо сапиенс». Как можно при такой разности утверждать, что человек живёт всего один раз? Да если бы он жил только одну жизнь, то, даже исходя из природных законов, такая колоссальная разница была бы попросту невозможна. При наличии у человека только одного воплощения в этом мире, все люди были бы одинаковы, потому что процесс формирования разности – дело не одной жизни. Не может природа в течение одной человеческой жизни сделать одного гением, а другого бездарем. Хотите меня убедить, что генная инженерия существует уже миллионы лет, а природа – её главный сверхинженер? Выходит, что человек глупее природы, потому что является всего лишь экспериментальным продуктом её научного опыта? Как же он может утверждать, что живёт один раз, и что бессмертия не существует? Да кто он такой, чтобы делать такие архиглупые выводы? Ещё не раскрыта природа человеческого сознания, а человек уже всё решил за природу. Смешно. Почему один человек верит в бессмертие своей души, а другой смеет утверждать, что таковой и вовсе нет? Это природа так развлеклась над человеческим видом? Неудачный эксперимент умной природы? Зачем такое разнообразие? Чтобы в итоге один убил другого из-за разности во взглядах? Великому генному инженеру нужно, чтобы человечество вымерло? К чему тогда было его создавать? Или это такая многофазовая селекция, растянутая на тысячи лет, чтобы опытным путём проб и ошибок вывести новый вид? Вам не кажется, что здесь что-то не то? Есть во всём этом какая-то погрешность, червоточина, то ли намеренно вставленная в общую схему, то ли образующаяся естественным способом по причине дефекта самой системы. Но я думаю, что проблема лежит на поверхности, и она не в генах. Сознание человека является ключом к разгадке главного вопроса его жизни. Человек должен понять себя, и это является единственным непройденным для него. Когда он дойдёт до своей сути, сути своей внутренней природы, природы своего сознания, тогда он поймёт и причину появления гештальта, потому что человек – это всего лишь часть общего образа мироздания. Мой же снова оказался передо мной. Хотите спросить, почему лицо оказалось женским и почему двадцать лет назад я рисовал именно этот образ? Как я уже сказал, это напрямую связано с моим внутренним непройденным. Известно ли вам, почему художник каждый раз рисует новый сюжет? Потому что внутренне он имеет в себе потребность написать лучше прежнего, если тематический набор уже исчерпал себя. Он постоянно поднимается на новую ступень. В нём заложена программа к поиску совершенства. Это – Клондайк, это – источник несметных духовных богатств, и он неисчерпаем. Причём, что интересно, Эльдорадо то сокровенное открывается и работает только у того, кто посвятил ему свою жизнь. Понимаете, не просто освоил все тонкости ремесла или даже достиг какого-то придуманного и чтимого людьми мастерства, а из года в год всю свою жизнь мечтает постичь тайну и достигнуть совершенства. А ведь она не в мастерстве владения своим ремеслом. Это другое, совсем другое.

– Каким же словом вы называете это другое?

– Я уже говорил его.

– Неужели и это тоже Касание?

– Ко всякой тайне, ко всякой тонкости, ко всякой красоте можно только прикоснуться. При грубом вмешательстве всё это исчезает. Уже нет трепета, нет тихого восторга и хрупкости.

– Лёгкое дуновение?

– Да, словно на едва заметном расстоянии. И это возможно только в одиночестве. Это делается наедине с самим собой. Для плотной материи нужны плотные отношения, для тонкой – тонкие. Я помню, как меня мучила тема выражения этой тонкости на холсте. Она заключается в том, чтобы освободить себя от этой невыносимой плотности и суметь уже действовать тонкими вибрациями, иначе – войти в своё подлинное, не закрытое существование в этом мире. А мы до сих пор живём в этой плотной и грубой вибрации. Мы поэтому постоянно и сердимся друг на друга из-за этой мелкотравчатой плинтусовости нашего сознания. Ведь посмотрите, что происходит! Утром, когда я встаю, у меня всегда хорошее настроение. Я обязательно выпиваю стакан воды, чтобы разбудить и свой желудок. Затем завариваю свежий чай и варю пару яиц. На худой конец овсянка на молоке. Разве эти маленькие тонкости не приносят радости? Ещё как приносят, хоть и относятся к разряду обычности, повседневности. Затем я включаю любимую музыку, пересматриваю сделанное ночью, отмечаю про себя какие-то важные моменты на картине, которые нужно убрать или наоборот что-то добавить. И вот – ты уже счастлив! Ты чувствуешь, как утро вливается в тебя своей радостью! Потом, когда появляются люди, эта радость куда-то и почему-то улетучивается. И всегда это начинается с какой-нибудь мелочи. В трамвае кондуктор, а обычно такой же пассажир, вставший с утра не с той ноги, сказал какую-то грубость. На работе ли, в магазине ли этот беспрерывный человеческий галдёж ни о чём. Кто-то кому-то сказал слово, а тот в ответ два, и дальше этот словесный понос уже не остановить, пока не рассорятся или не набьют друг другу физиономии. И везде эта мелочность, меркантильность, желание урвать кусок получше, получить выгоду даже от булавки, неприязнь друг друга, нетерпимость, какая-то непонятная вечная злоба. Может быть, город так действует на нас из-за плотности заселения? И здесь та же плотность. Мы сидим в наших многоэтажных коробках на головах друг друга и грызёмся от того, что мешаем друг другу жить. Думаете, я осуждаю людей? Помилуйте, да я такой же, как и все прочие. А может, и ещё хуже. Нам не хватает одиночества, тишины, свободы. Мы не можем элементарно отдохнуть друг от друга. Но это я говорю об интровертах. А ведь пруд пруди тех, кто жить не может без столпотворений. И как сосуществовать в этом мире такому множеству таких разностей? Я вас спрашиваю, где найти эту золотую середину, чтобы всем было хорошо?! А нет её в такой плотности. Для этого обществу нужно созреть до тонкого состояния. Так вот эта проблема тонкости и мучила меня. Я не знал, что делать. Я в какой-то стремительности от отчаяния рисовал всё новые и новые картины, пытаясь найти свою тонкость, своё настоящее. И однажды я дошёл до такого изнеможения, что у меня случился нервный срыв. Картинам, которые в разное время были кем-то куплены из чувства благодарности или подарены кому-то, несказанно повезло. Тем, что были у меня дома, повезло меньше. Я сжёг их все до единой. Я не мог смотреть на своё убожество, на невозможность выразить своё настоящее. Мы знаем друг друга с Полиной ещё со школы. Сидели за одной партой. Она уже предчувствовала, что со мной начинается беда, и стала каждый день навещать меня. Помню, как в тот день пытался закончить одну идею, над которой страдал уже неделю. Они словно взбесились и вспыхивали в моей голове одна за другой. Я смешивал краски, пытаясь добиться нужного цвета. И тут меня переклинило. Я понял, что дальше так продолжаться не может, потому что любое смешивание плотности ни к чему не приведёт. Я просто взял и влепил палитру с красками в холст. Соединил, так сказать, одну плотность с другой, чтобы из этого катарсиса наконец-то вышла давно искомая тонкость. Но палитра упала на пол от подобной творческой дерзости, краски нехотя потекли вниз по холсту, а тонкость так и не появилась. Тогда я взял спички и поджёг полотно. Огонь сжигал плотность, как во времена Инквизиции очищая грешные души от бренной плоти. И только огонь помогал этой тонкости подняться в небо. В порыве безумия я принялся сжигать имеющиеся в квартире картины. Вот в этом-то инквизиторском угаре и застала меня Полина. Она увидела, что я сошёл с ума, и, поняв, что уговоры тут бесполезны, сделала мне мгновенный общий наркоз, оглушив чем-то тяжёлым, вследствие чего я потерял сознание, и потом неделю находился под её неусыпным присмотром. Когда я с помощью моей находчивой и чуткой подруги осознал всю бессмысленность своей шалости, на меня накатила вторая волна отчаяния и безысходности. Успокоительными уколами Полина добилась полного восстановления моего психического здоровья. Потом мы сразу же уехали в Крым. Меня так сильно поразило море и крымская природа, что я решил для себя просто жить и наслаждаться этим красивым миром. Тогда-то меня и захватили пейзажи. Айвазовский, Шишкин, наконец, Куинджи с «Лунной ночью на Днепре». До этого я всё больше портретами баловался, а тут природа пошла. Я словно начал новую жизнь. И всё Полина. А знаете, что было на той картине? Нет, не Полина. Хотя её тоже писал. Правда, она не очень и любила это занятие. Некоторое время меня занимала мысль, что именно женская природа может изменить мир к лучшему. Женский характер, красота, нежность, доброта. То есть сам принцип женственности способен стать носителем всего того хорошего и прекрасного, что может ассоциироваться с эпохой нового человека. И я понял, что мужская особь – это вымирающий вид, ему с его грубостью и сильно уплотнённым сознание не место в будущем мире индиго. Я говорю не о тотальном вымирании мужчины, как носителя полового доминанта, а о необходимости возникновения новой расы людей женского типа. Мягкости, красоты и тонкости не хватает этому миру плотной материи. Планета устала от этой тяжести военной эпохи патриархата. Но одной женственности для нового мира мало. В любом случае нужно тонкое сознание. И сейчас есть все предпосылки для формирования нового человека, и они уже в действии. Индиго – это естественная ступень эволюции человеческого сознания. И тогда я понял, что в последнем воплощении в этом мире непременно буду в женском теле, и если даже не в теле, то по внутренней сути. А ещё я понял, что последнее моё воплощение должно быть посвящено созданию настоящей картины с тонкими вибрациями. Возможно, появление этой картины и является главным смыслом моего существования в этом мире. И не для кого-то, не для спасения человечества, а ради гештальта. Так вот идея состояла в том, чтобы нарисовать себя в будущем воплощении. И я мазок за мазком конструировал и выкристаллизовывал этот образ. Тогда-то со мной и приключилась трагедия.

Конец ознакомительного фрагмента.