Катализ
Шрифт:
Валеркин дядя молча смотрел на сибр и курил. Молчал он долго. Потом пожевал полными губами, сделал последнюю затяжку и бросил окурок не в пепельницу, а в воронку питания, чем совершенно восхитил меня. С окурком, разумеется, ничего не произошло: в процессе роста сибр не работал.
— Его остановить можно? — спросил, наконец, Валеркин дядя.
— Можно, — сказал я и нажал кнопку «СТОП».
(К моменту визита мы уже поняли, что погорячились, и кнопка «СТОП» была восстановлена в правах).
— А если не останавливать? — спросил он.
— Остановится автоматически. Когда прочность
Это был блеф. Мы не делали таких опытов, не рискнули делать. Но мог ли я ответить: «Не знаю»? (Кстати, потом оказалось, что догадка почти верна. Максимальный размер сибра был весьма скромен: грузовик скопировать было можно, но вертолет залезал в экспокамеру только без пропеллера).
— Страшное оружие, — сказал Валеркин дядя.
— Это не оружие, — возразил я.
— Это ты так считаешь.
— Мне бы хотелось, чтобы так считали все.
— Мне бы тоже хотелось, — сказал Валеркин дядя. — Так расскажи, что она еще может, эта твоя штуковина.
Я рассказал. Валеркин дядя выкурил подряд две сигареты.
— И ты сам это сделал?
— Сделал не сам. Придумал сам.
И я рассказал про Апельсин.
— Ты уверен, что это не совпадение? Ты уверен, в конце концов, что мысли твои были раньше, чем появилась эта машинка?
— Уверен. Я еще не сошел с ума.
Конечно, он думал о секретном оружии, и только эта версия развалилась.
— Давно это было?
— Неделю назад.
— Давно, — констатировал он. — И сколько же человек в курсе? Только честно. Ты же понимаешь, искать все равно будут всех.
«Ищите», — подумал я.
— Николай Степаныч, с нашей точки зрения это вопрос не принципиальный.
— Ну, сколько? Двадцать? Сто?
Что и говорить, Валеркин дядя умел владеть собой.
— Ну, разумеется, меньше, — ответил я чуть раздраженно.
— Один, — предположил он.
— Больше.
— Ты и жена.
Я промолчал.
— И лучший друг. Да? Или еще родители?
Я молчал, как партизан.
— Ну, ладно, конспиратор, скажи тогда, какие же вопросы вы считаете принципиальными.
— Пожалуйста, — сказал я. — Что сделают с сибром?
— Сибр будут исследовать.
— Долго его будут исследовать?
— Не знаю. Я не ученый, — сказал Валеркин дядя.
«Вряд ли это будет зависеть от ученых», — подумал я, но не сказал.
— А потом?
— Потом видно будет.
— Нет, — сказал я. — Видно должно быть уже сегодня. Сейчас.
— Какой ты быстрый! — усмехнулся он.
— Да нет, — сказал я, — я не быстрый. Мы думали целую неделю, и за это время сибр мог бы спасти от смерти миллионы людей.
— И ровно столько же, если не больше, свести в могилу.
В его словах была правда. Я еще раз восхитился, как бойко соображал этот человек.
— Но сибр нужен людям, — сказал я.
— Сибр опасен, — возразил он.
— Не настолько, насколько Вы себе представили. Просто мы привыкли думать о самом худшем. В первые полчаса мне тоже было страшно, — соврал я, — а потом мы думали об этом неделю. И я знаю: сибр нужен людям. Надо только сделать его безопасным.
И, опережая его новые вопросы и возможное вполне естественное возмущение моим несколько ультиматитвным тоном, я передал ему наше «Обращение».
По мере того, как он читал, лицо его делалось все более мрачным, а правая рука начала странно блуждать по столу, по карманам и вокруг в поисках то ли ручки, то ли телефонной трубки, то ли — и это было бы вполне нормально — пистолета. Но Николай Степаныч был в спортивных брюках и домашней байковой рубашке, и пистолета при нем не оказалось.
Постепенно он успокоился и сказал:
— Позови-ка жену. Ей тоже полезно послушать. А Валерке передай, пусть Нина сделает нам кофе.
— Вот что, ребята, — начал Валеркин дядя, когда Ленка села в кресло и, спросив разрешения, закурила. — Вы пришли не за советом. Вы пришли поставить нас перед фактом. Позиция рискованная, но, безусловно, очень эффектная. Причем, не могу не признать: в той исключительной ситуации, в которую вы попали, у вас есть право диктовать условия. Но предупреждаю, ребята, подумайте. Хорошенько подумайте. Диктат — это очень страшная штука. И сложная. Не знаю, сдюжите ли. А все, что зависит от меня, я сделаю. Ваш вопрос будет рассмотрен на самом высоком уровне. Ждите. За вами приедут.
— Только, если можно, пусть машина будет без решеток на окнах, — грустно пошутил я.
— Принято, — сказал Валеркин дядя.
— Но это не все! — встрянула Ленка. — Мы все-таки пришли и за советом тоже. Мы решили, что делать, но мы совсем не знаем, как.
— Да, — подтвердил я, — было бы очень интересно обсудить это с вами. У вас еще есть время?
— Думаю, — сказал Валеркин дядя, — у меня теперь будет чертова гибель времени для решения именно ваших проблем.
Жена Николая Степановича принесла кофе. И мы начали обсуждать. Разумеется, порядок обсуждения задавал он. И делал это профессионально, умно. Нам с Ленкой было смешно и даже стыдно вспоминать наш детский сад за круглым столом. Многое ли могли мы предусмотреть с едва законченным высшим образованием и полным отсутствием производственного опыта? И иногда по ходу разговора нам делалось страшно — мол, не по Сеньке шапка — но это ощущение проходило, потому что уже в следующую минуту мы вновь убеждались: главное решение принято верно, и никому, ни на каком уровне, уже не сбить нас с намеченного пути.
— Власть, — говорил Валеркин дядя, — как вы представляете себе власть в вашем сибровом мире?
— Власти не будет, — сказал я.
— Приехали, — улыбнулся он. — Это что же, коммунистическое самоуправление? А новый человек? Тоже сразу? Каждый, получив в руки сибр, станет новым человеком? И значит, полный и окончательный коммунизм ни за понюшку табака? Плохо вас учат в ваших институтах!
Я растерялся. Действительно, с чего я взял, что не должно быть власти?
— Я полагаю так, — продолжал Валеркин дядя. — Советы остаются. Будет только еще какой-нибудь Всемирный Совет. Вот это будет уже совершенно новый орган, а все остальное пока по-старому. У нас, во всяком случае. И партии останутся. Я полагаю, много будет партий. И коммунистическая партия тоже будет.