Катастрофа
Шрифт:
Вы представляете, что значит оказаться в охваченной паникой толпе? Что значит видеть бессмысленные, расширенные от ужаса глаза, искажённые страхом лица, перекошенные от крика рты? Представляете? Вот так и выглядел в тот день наш колледж. Страх, казалось, передавался от одного человека к другому и снова возвращался обратно уже с удвоенной силой. Вы хотите знать моё ощущение? Вот оно: ты захвачен, затянут в этот водоворот, ты захлёбываешься в нём, ты пытаешься из него вырваться и не можешь, силы оставляют тебя… И главное, главное — я хочу повторить это ещё раз — ты не понимаешь, что происходит…
Что же всё-таки это было, а, профессор,
Комиссия под руководством профессора Бергсона работала в городе около двух недель. При активном участии добровольных помощников были записаны на магнитофонную плёнку рассказы нескольких тысяч жителей Кроумсхелла, переживших трагедию. О членах комиссии говорили, будто все они работают по шестнадцать часов в сутки. О самом Бергсоне в городе ходили едва ли не легенды, с таким упорством и энергией собирал он свидетельства очевидцев, все мельчайшие подробности! Каждый из записанных рассказов, как бы ни был он похож на остальные, вносил в общую картину новые детали, но Бергсону, казалось, всё было мало. Мало, мало! Он требовал новых записей, и сам часами выслушивал тех, кто своими глазами видел, что происходило в городе в то роковое утро…
«Если когда-нибудь трагедия, разразившаяся в нашем городе, будет раскрыта, — писала местная газета, — то только благодаря одержимости профессора Бергсона, той одержимости, которая отличает истинного учёного, истинного исследователя от обыкновенного исполнителя…»
Перед отлётом, уже в аэропорту, как и в день своего прибытия в Кроумсхелл, Бергсон вновь устроил краткую пресс-конференцию. За те две недели, что он работал в городе, профессор слегка осунулся, усталость явственно читалась на его лице, но глаза его смотрели всё с той же жизнерадостной уверенностью, как и тогда, когда он впервые предстал перед журналистами.
Профессор сказал, что он удовлетворён проделанной работой и благодарит всех, кто так или иначе старался помочь комиссии, что огромное количество собранных фактов позволяет надеяться: истинные причины катастрофы будут раскрыты.
— Теперь, — сказал Бергсон, — предстоит скрупулёзный анализ собранного материала, предстоит долгая и нелёгкая работа, но я убеждён, она не окажется безрезультатной…
Это были последние слова, которые произнёс Бергсон перед тем, как ступить на трап самолёта. На другой день именно эти слова местная газета вынесла в заголовок отчёта о пресс-конференции на первой полосе.
Комиссия улетела, будничная жизнь, казалось, снова постепенно возвращалась в город, однако разговоры обо всём, что произошло, споры, предположения, одно порой нелепее другого, продолжали будоражить город. Время шло, но никаких сообщений о выводах комиссии не появлялось, иные события сотрясали мир.
Постепенно страна забыла о существовании маленького городка где-то далеко на юге и о трагедии, пережитой им. И потому, когда спустя ещё три месяца в одной из столичных газет среди различного рода хроники появилась маленькая заметка, набранная петитом, на неё мало кто обратил внимание, кроме, пожалуй, самих жителей Кроумсхелла.
«Как стало известно, — говорилось в этой заметке, — профессор Бергсон признал, что его комиссии, несмотря на длительное изучение собранных материалов,
Разумеется, заметка эта вызвала разочарование у многих жителей Кроумсхедла. Но странное дело — к этому разочарованию примешивалось и чувство гордости: теперь их городок, ничем не прославившийся за долгие годы своего существования, тоже имеет свою тайну, свою загадку. Загадку, которую, возможно, когда-нибудь назовут одной из самых удивительных загадок двадцатого века…
* * *
— Вы неплохо поработали, Бергсон. Я познакомился с вашим докладом.
Генерал (впрочем, он и сейчас, как обычно, был в штатском костюме) похлопал ладонью по лежавшей перед ним папке.
— Вы ведь знаете, какое значение придавал наш отдел этой операции. Теперь, надеюсь, ни у кого не останется сомнений, насколько мы были правы, настаивая на подобных испытаниях. Да, да, их надо было проводить именно так, в естественных, реальных условиях. Честное слово, небольшой переполох в этом городишке стоит тех результатов, которые мы получили. Я благодарю вас, Бергсон.
— Я рад, что моя работа пригодилась, — сказал профессор. — Действительно, экспериментальный материал, полученный нами в Кроумсхелле, поистине неоценим. Но, к сожалению, сегодня это не всё, что я хотел бы сообщить вам. У меня есть и менее приятные известия. Вот, взгляните, это — информация агентства Ассошиейтед Пресс…
Генерал взял листок, протянутый Бергсоном, и, надев очки, быстро пробежал глазами текст:
«На проходящей в Женеве конференции «Врачи — за будущее Земли» советский академик Коростылёв привлёк внимание участников конференции к загадочной трагедии, недавно постигшей жителей Кроумсхелла. «Если внимательно проанализировать ряд сообщений, просочившихся в печать, — сказал учёный, — то нельзя не прийти к выводу, что разыгравшаяся там драма скорее всего является результатом мощного воздействия целенаправленного, излучения. Сейчас трудно судить, было ли это заранее запланированным испытанием нового оружия — оружия массового психического поражения — или результатом непредвиденной аварии аппаратуры, расположенной на военной базе в горах возле Кроумсхелла; но так или иначе — это событие, которое может иметь далеко идущие трагические последствия». Академик Коростылёв призвал мировую общественность настаивать на немедленном запрете Организацией Объединённых Наций каких-либо работ или испытаний, направленных на создание оружия массового психического воздействия. Создание такого оружия он назвал современным варварством».
— Да, — произнёс генерал после небольшой паузы, — это действительно малоприятно. Представляю, какой шум сейчас поднимут все эти миротворцы! Впрочем, знаете, Бергсон, это уже не наша с вами забота. Пусть-ка теперь поработают дипломаты. А мы своё дело сделали. Мы сделали своё дело, Бергсон!