Катастрофа
Шрифт:
— Иван Алексеевич, а как все-таки Брюсов издал вашу книгу! — вставил Зуров. — Я этот сборник видел в Тургеневской библиотеке, на мой взгляд, он очень удачен.
— Действительно, Брюсов издал мой «Листопад» очень добротно: на отличной бумаге, текст отпечатали хорошими шрифтами, с изящной обложкой, хотя надписи на нем сделали чуть ли не церковно-славянскими письменами. Сборник вышел в 1901 году. Это был период нашего наибольшего сближения. Уже года два как мы интенсивно переписывались, едва не стали закадычными друзьями.
Но Бог меня миловал. Вся эта символическая дребедень, в которой Брюсов чувствовал
Брюсов не обнаружил великодушия: в журнале «Новый путь» он устроил разнос «Листопаду», напрочь забыв все хвалебные выражения, которые совсем недавно расточал этой книге. Да, прежде кормил калачом, а теперь дал в спину кирпичом.
— Что, так никогда и не помирились больше с Валерием Яковлевичем? — спросила Магда, увлеченная, как и все остальные, рассказом Ивана Алексеевича…
Бунин развел руки:
— Что такое — помирились или поссорились? Это, дорогая Магда, звучит несколько по-детски. К чести Брюсова, он сумей все-таки стать выше личных отношений. В 1906 году у меня вышел сборник стихотворений. Валерий Яковлевич в первом номере журнала «Весы» за 1907 год опубликовал хвалебный отзыв. Я ему в знак старой дружбы отправил экземпляр второго издания этой книги, сделав теплую дарственную надпись.
Однако наши отношения возобновились весьма нежданно.
Осенью 1910 года я пришел в дом номер тридцать два по Староконюшенному переулку к Юлию.
К своему удивлению, в кабинете брата я увидел Брюсова.
— Какая встреча! — воскликнул Брюсов и полез ко мне обниматься.
Я отвечал ему весьма дружески.
Брюсов сообщил:
— Вы знаете, что я теперь заведую беллетристическим и критическим отделом «Русской мысли»?
Я отвечал, что знаю.
— Приглашаю вас к сотрудничеству. У нас много крупных авторов— Дмитрий Мережковский, Зинаида Гиппиус, Андрей Белый, Александр Блок, Константин Бальмонт…
— Ради такого редактора и ради такой изысканной компании я дам стихотворение.
Иван Алексеевич вспоминал, как вскоре получил от Брюсова письмо. Он напоминал об обещании дать стихотворение, вновь просил сотрудничества, которое его «очень бы утешило и обрадовало бы». Трудно судить, кто был причиной промедления, но лишь спустя два года в «Русской мысли» появилось бунинское стихотворение «Белый олень». Однако переписка двух поэтов продолжалась, по крайней мере, до осени пятнадцатого года. В частности, Валерий Яковлевич просил Бунина переводить на русский язык армянских поэтов — специально для сборника «Поэзия Армении», который редактировал Брюсов. Иван Алексеевич высоко ценил древнюю культуру Армении. Перевел стихотворения Александра Цатуряна, Аветика Исаакяна. Когда в 1912 году чествовали Бунина по случаю 25-летия его литературной деятельности, от имени армянской интеллигенции юбиляров тепло приветствовал А. Цатурян.
Иван Алексеевич с чувством отвечал: «Я пламенно люблю солнце и Восток. Армянский народ когда-то, в древние времена, поклонялся солнцу и сегодня в своей тяжелой жизни опять тянется к солнечному свету. Я глубоко тронут и благодарен за то, что вы меня приветствовали и отметили этот скромный праздник
Бунинский отклик был опубликован в армянской газете «Оризон».
— Как видите, — добавил Бунин, — удивительная страна Армения, которую я искренне люблю по сей день и страшно жалею, что уже никогда не дышать мне ее воздухом, сблизила меня с Брюсовым.
— Ян, — поинтересовалась Вера Николаевна, успевавшая заниматься хозяйством, убирать со стола, мыть посуду и участвовать в общем разговоре, — «Поэзия Армении» была издана?
— Да, Вера, это издание увидело свет в разгар первой мировой войны — в шестнадцатом году. В Закавказье турки зверски истребляли мирное население Западной Армении. Многие армянские семьи бросили свои дома, нашли приют в России. Грустные воспоминания! А в сборнике были напечатаны мои переводы из Цатуряна и Исаакяна.
…За окном синие сумерки сгустились в ночную темноту. В небе неподвижно стояли крупные немерцающие звезды южного неба. Чужого неба.
* * *
Уже после войны, вернувшись из Граса в Париж, Бунин приобрел книжечку советского литературоведа А. Мясникова о Брюсове. Прочитав ее, он решил в своих «Воспоминаниях» процитировать ее:
«Я, владеющий многими языками мира…» Не один Бальмонт так бессовестно лгал о своем знании языков. Лгал, например, и Брюсов. Это, конечно, на основании того, что сам Брюсов распространил про себя, сказано в книге какого-то Мясникова («Поэзия Брюсова»)…: «Брюсов свободно владел французским и латинским языками, читал без словаря свободно по-английски, по-итальянски, по-немецки, по-гречески и отчасти по-испански и по-шведски, имел представления о языках: санскритском, польском, чешском, болгарском, сербском, древнееврейском, арабском, древнеперсидском и японском…»
— При одной мысли, что человек может солгать, меня начинает тошнить, — говорил Бунин. И сам всю жизнь повторял слова, унаследованные от своего отца: «Лгут только лакеи!» — А какое огромное количество таких «лгунов» в моей памяти! Необыкновенный сюжет для романа, и страшного романа.
Тот же Брюсов, все свои первые сборники манерно называвший на иностранных языках, патетически восклицал: «Вас, кто меня уничтожит, встречаю приветственным гимном» (август 1905 года). Антологии и хрестоматии непременно публиковали «передовые» стихи Валерия Яковлевича, как, к примеру:
…Чуть заслышал я заветный зов трубы, Едва раскинулись огнистые знамена, Я— отзыв вам кричу, я — песенник борьбы, Я вторю грому с небосклона. Кинжал поэзии!Эти строки «кинжал поэзии» были, в частности, напечатаны в роскошно изданном Маврикием Вольфом сборнике «Книга о русских поэтах последнего десятилетия» в 1907 году. Но вот что писал Брюсов 18 июня того же года (нового стиля, другим Валерий Яковлевич не пользовался) в Париж Зинаиде Гиппиус, которая в те времена жила на берегах Сены вместе с мужем Д.С. Мережковским: