Катастрофа
Шрифт:
Бунин улыбнулся:
— Я все-таки верю в самобытное развитие России. Но у Мишле есть единомышленники. Помню первые дни марта прошлого года в Москве. Банки еще выдавали вкладчикам деньги. Я проходил Ильинкой, там у банка густая толпа ждет.
Тут же газетчик вечернюю газету предлагает:
— Купите, господин! Хорошие новости…
— Николай на трон вернулся?
— Нет, немцы Харьков взяли.
— Что же в этом хорошего?
— Эх, барин, лучше черти, чем Ленин. Это я вам точно говорю.
Вера Николаевна
— Не пойму, чего мы все ждем в Одессе? Пока большевики опять вернутся? Уехали бы, попутешествовали по свету. Хоть в том же Константинополе перезимовать, а к весне большевиков окончательно разобьют, вот и вернемся по домам.
Бунин ничего не ответил. Было ясно, что этот разговор ему не очень приятен. Он отлично сознавал шаткость белого движения, неопределенность своего положения в Одессе.
— Меня приглашают преподавать в Кембридж и в Пражский университет, — сказал Кондаков, — я, наверное, уеду.
— А нам ехать некуда! — проговорил, раскуривая сигарету, Бунин. — Умом понимаю, что лучше сесть на пароход и помахать России платочком, а вот сердце говорит иное.
— Но уехать надо хотя бы для того, чтобы просто выжить, — заметил Нилус.
Скоро все они убедятся, что в XX веке выжить русскому человеку повсюду непросто — и на родине, и на чужбине.
Неужто прав Мишле?
4
Когда гости ушли, Бунин усадил Веру Николаевну возле себя на диванчик и ласково сказал:
— Я отлично знаю, что тебе, Вера, надоело жить в голоде и вечном страхе, мы уедем, но надо набраться терпения…
С несвойственной вспыльчивостью Вера Николаевна произнесла:
— Какого терпения? У меня оно давно кончилось. Прежде то и дело без нужды по белу свету носило, родителей и Москву месяцами не видела. Ведь деньги у нас есть, фамильное золото продадим. Года два спокойно проживем в Ницце или Каннах, да еще останется. Книги твои все время выходят, гонорары хорошие, вот и Горький платит…
— Про Горького забудь, я у него печататься больше не буду. Он Ленина и Троцкого на трон сажал.
— Хорошо, обойдемся без Горького. Чего мы ждем?
Бунин молчал.
Вера Николаевна не отставала:
— Ведь тебе визу в любое государство дадут, ты академик, тебя знают и уважают. Ну что ты молчишь?.. — и она, вздрагивая плечами, тихонько заплакала.
Бунин, не переносивший чужих слез, стал гладить ее щеку:
— Успокойся, Вера. Посмотри мне в глаза…
Она подняла голову.
— Вот мы с тобой получили письмо из Москвы от брата Юлия. Как ты переживала, что он плохо без нас живет, болеет, некому за ним приглядеть.
— Правильно, мне жаль Юлия. Давай и его возьмем с собою. Если ему удастся вырваться из Москвы.
Бунин досадливо поморщился:
— Дело не только в Юлии. Как тебе объяснить? Кондаков правильно
— А какой смысл погибать, если в нашей гибели проку нет?
Бунин глубоко вздохнул:
— Хорошо, обещаю тебе: если большевики опять приблизятся к Одессе, мы уедем за границу.
Вера Николаевна радостно поцеловала его:
— Вот и молодец. Только лучше уехать загодя. А то можем опоздать. Поживем до вечера, поедим печива.
— Береженого Бог бережет! К тебе большевики давно подбираются, ведь ты отказался у них служить. Помнишь, Семен Соломонович приглашал?
— А, Юшкевич в Агитпросвет? Уговаривал, сукин сын, стращал голодом в случае отказа, да еще тем, что большевики воспримут это как саботаж. Я был нужен, чтобы он свой грех прикрыл: «И Бунин тоже…»
— Да, полный гордого пафоса, ты, Ян, воскликнул: «Лучше стану с протянутой рукой на Соборной площади, чем пойду работать на Советы!»
— Сам Семен служил красным, а теперь ходит проклинает их.
— Это называется — плясать и вашим, и нашим.
— Да, солгать, что облупленное яичко съесть. И что удивительно— тени стыда нет. Все объясняет «особыми обстоятельствами».
Ветер хлопнул ставнями, в окно ударили крупные капли осеннего дождя.
— Ведь мы еще одну зиму здесь не переживем! — в голосе Веры Николаевны слышалось неподдельное страдание. — Мы просто устали от холода и голода. На рынке цены сумасшедшие.
— Таков наш рок, что вилы в бок. Впрочем, Бог милостив, авось все образуется, — и Бунин ласково улыбнулся многотерпивой жене.
КРОВАВЫЕ ПИРЫ
1
По случаю выхода газеты «Повстанец» командиры махновского движения и сам вождь собрались в доме бывшего градоначальника.
Пленарное заседание и доклады заменили тосты — бесхитростные, но идущие из глубины анархистских сердец.
Махно открыл застолье. Он не любил речи говорить. Более того, он ненавидел всех тех, кто мог связно сказать более десяти слов подряд. Это считалось признаком интеллигентности, а всех интеллигентов на свете батько справедливо считал врагами пролетарской революции. (В этом он вполне, на взгляд автора, сходился с будущим вождем Советского государства Н.С. Хрущевым.) Но уважал сказать тост.
— Вот, значит, мы напечатали «Повстанец», — произнес батько. — Дело, так сказать, правильное. И только. Пусть читают, мать их. Вдребезги. И еще, обмылок им в душу, будем рубать. Как следует. За рабоче-крестьянскую революцию. Пьем!
Батька умным и внимательным взором оглядел присутствующих: все ли выпили? Не гнездится ли где измена? Ах, вот…
— Мижурин, ты зачем пренебрегаешь?
— Чтой-то, батько, сердце у меня ныне того, бьется…
Батько ласково улыбнулся: