Катюша

Воронина Марина

А вокруг был разряженный по случаю осени лес, поражавший воображение безумной мешаниной красок и линий, слагавшейся, тем не менее, в абсолютно гармоничную картину.

“Сюда бы за грибами”, — подумала Катя. Через дорогу стрелой метнулся заяц (Катя никогда не думала, что они такие крупные). Она машинально повернула вслед ему голову, и тут Банкир резко ударил по тормозам, крепко уперевшись в руль обеими руками и как можно дальше откинувшись назад на сиденье.

Катю швырнуло на ветровое стекло. Она с хрустом ударилась головой, тонированный триплекс затрещал и выгнулся наружу, покрывшись густой сеткой мелких трещин и мгновенно потеряв в месте удара прозрачность, но выдержал, не рассыпался. Какой-то внутренний сторож все-таки

успел предупредить Катю об опасности, в последний момент она почти успела выставить перед собой свободную руку, но было поздно, рука соскользнула с передней панели, и удар получился сокрушительным. Рука все же немного смягчила его, и Катя не потеряла сознание, но предусмотрительный Банкир, как более опытный хищник, на этот раз оказался на высоте — выхватив из какого-то тайника под приборной доской тускло блеснувший кастет, он коротко и сильно ударил Катю в висок. Теснота в кабине помешала ему как следует направить удар и вложить в него всю силу, и кастет пришелся не совсем точно в висок — немного ниже и левее, но Катя обмякла, не успев даже охнуть. Банкир пощупал пульс у нее на шее и с неудовольствием убедился в том, что она жива, но пачкать салон кровью ему не хотелось — это была, черт возьми, его последняя машина, и притом очень хорошая машина! А возиться, оттаскивая эту тварь на обочину, было просто некогда — Профессор мог рвануть когти, и тогда ищи его и свищи хоть сто лет.

Банкир, кряхтя, отобрал у бесчувственной Кати оба пистолета, рассовал их по карманам и погнал машину дальше, желая всяческих успехов тому безмозглому зайцу, который дал ему шанс выбраться из дерьма, в которое он вляпался по собственной глупости, и снова оказаться наверху. Это случилось, по мнению Банкира, очень вовремя — до Бобырей, или как их там, оставалось не более километра.

Бешеная тварь, которой он наконец-то вырвал ее ядовитые зубы, отдыхала, завалившись боком на сиденье и уперевшись башкой в дверцу. Кровь из рассеченной скулы широкой медленной полосой струилась по ее лицу — пока что ее впитывал воротник свитера, а после, пожалуй, придется оттирать сиденье. Хорошо хоть, что обивка кожаная, и не придется менять чехлы.

Банкир неловко закурил, пользуясь одной рукой, внезапно ощутив себя очень молодым и полным сил — давно он не прикуривал сигарету, вертя одной рукой баранку. Это было как в юности, и опять, как всегда, все получалось как он хотел, а за следующим поворотом поджидал заработанный в поте лица своего немалый куш. “Козлы, — подумал он про все остальное человечество в целом и про Профессора с Катей в особенности, — козлики вы мои, опять вам не удалось закопать папу Банкира, а папа Банкир вот-вот закопает вас, и — как там говорили теоретики нашего дела? — деньги ваши будут наши, вот и вся теория, она же философия... козлы”.

Лес нехотя расступился, разъехался в стороны, как разъезжаются, открывая сцену, намалеванные на театральном занавесе декорации, и Банкир въехал на заросшую бурьяном в человеческий рост улицу. Сквозь бурьян слепо таращились заколоченные, а кое-где и просто высаженные подвернувшимся под руку какому-нибудь местному отморозку камнем окна, чернели провалившиеся гнилые крыши, похожие на тощих коров с перешибленными хребтами, кое-где, опираясь на бурьян, пьяно висели завалившиеся трухлявые заборы. Почти скрытый гигантскими почерневшими лопухами, тоскливо ржавел на обочине остов грузовика без кабины и двигателя, да кое-где вяло поднимались в серое небо тоненькие струйки дыма из потерявших форму, рассевшихся печных труб — это грели свои кости местные могикане, разгоняя в истончившихся сосудах холодную стариковскую кровь.

— Ну и дыра, мать твою, — вслух сказал Банкир, объезжая огромную, наполненную дождевой водой страховидную рытвину, лениво разлегшуюся посреди дороги. — Кто бы мог подумать!..

Дом Профессора он узнал по описанию да еще по тому, что бурьян перед ним был как

будто пониже — видно было, что через него частенько ходили, ломая полые стебли и топча корни тяжелыми кирзовыми говнодавами. Была здесь даже колея, оставленная въезжавшим и выезжавшим с подворья автомобилем, так что ошибка исключалась. Вылезая из машины, Банкир заметил в глубине двора мелькнувшую в бурьяне темноволосую макушку и, выхватив пистолет, бросился следом, стараясь не очень шуметь. На полпути он вспомнил про оставленную в машине Катю, но решил, что с этой стороны опасности пока не предвидится — как бы то ни было, приложил он ее крепко, да и Профессор сейчас был важнее. Тем более, что разговор с ним вряд ли будет долгим — у Банкира не было желания точить с ним лясы.

Он махнул на Катю рукой и решительно нырнул в заросли бурьяна и крапивы.

Катя медленно, с большой неохотой открыла глаза. Она не хотела открывать глаза, но что-то говорило ей, что сделать это просто необходимо — хотя бы для того, чтобы ее, наконец, перестали трясти, как грушу. От тряски жутко болела голова.

Особенно больно почему-то было слева. “Раз-два-три-четыре-пять, — ни к селу ни к городу вдруг вспомнила она, — вышел зайчик погулять... При чем здесь зайчик? Ах, да, — припомнила она, обрадовавшись неизвестно чему, — зайчик... Заяц. Там был заяц, а потом на меня упал дом. Или не дом? Ну что же он меня все трясет, неужели не надоело?”

Она открыла глаза и увидела что-то, что с некоторым трудом идентифицировала как пространство под приборной доской легкового автомобиля. “Ага, — подумала она, — это я лежу на сиденье. Устала и легла отдохнуть, а этот идиот хочет, чтобы я встала — наверное, это его машина... Что ему, жалко? Я бы выспалась и ушла, тем более, что голова просто раскалывается...”

Она с трудом повернула голову и увидела маячившую над ней морщинистую физиономию, заросшую седой клочковатой щетиной. Из щетины выглядывали слезящиеся красные глаза, с испугом моргавшие из-под венчавшей эту пародию на человеческое лицо засаленной ушанки а-ля почтальон Печкин. Одет абориген был в выцветший добела и покрытый пятнами всевозможных цветов и фактуры брезентовый дождевик, распространявший сытный запах свежего навоза.

— Слава те, господи, очухалась, — дребезжащим старческим голоском обрадованно произнес абориген.

— ...Кто? — слабо шевельнув губами, прошептала Катя.

— Ась? — переспросил тот, повернув к ней выпростанное из-под ушанки заросшее седой шерстью ухо.

Катя сглотнула тугой ком, мешавший говорить, облизала пересохшие губы и повторила:

— Вы кто?

— Архипыч я, — радостно отрапортовал дед так, словно это все объясняло. — Машина больно красивая, дай, думаю, гляну, как там внутри... а тут ты... Ты сама-то кто будешь?

— Катя, — сказала Катя, медленно садясь и начиная соображать, на каком она свете. — Слушай, дед, — сказала она, — у тебя ружье есть?

— Ишь ты, — поразился дед, — ружье... Кого стрелять-то собралась?

— Бандитов, — ответила Катя, выбираясь из машины. Ее сильно качнуло, и она ухватилась за крышу автомобиля, чтобы не упасть. Теперь она могла хорошенько разглядеть Архипыча и обнаружила, что вместо правой ноги у него деревяшка, какие она видела только в кино, и что вместо костыля он опирается на перемазанные навозом вилы.

— Вон оно как, — настраиваясь на философский лад, протянул Архипыч. — А ты что же, из милиции будешь, или как? Удостоверение у тебя с собой?

— Дашь ружье? — прямо спросила Катя.

Архипыч откашлялся, готовясь сказать речь, и полез в карман за кисетом.

— Бабам оружие не полагается, — авторитетно заявил он для начала. — Ежели, конечно, ты мне красную книжечку покажешь...

— Вот что, дед, — решительно сказала окончательно пришедшая в себя Катя, — иди-ка ты на...

Вырвав у опешившего от такого заявления Архипыча его навозные вилы, она следом за Банкиром нырнула в бурьян.