Кавалькада
Шрифт:
— По правде говоря, — сказал Пуци, — Рём сейчас в Берлине. Хотите с ним поговорить?
— Да.
— Если смогу, я устрою вам встречу.
— И нам надо бы еще переговорить с человеком, с которым Гитлер встречался в парке.
Пуци поджал губы.
— Встреча была конспиративная.
— Все равно нужно с ним поговорить.
— Уверяю, Фил, этот человек никак не связан с покушением. Он не может быть замешан в этом деле.
— Возможно. Но он мог кому-нибудь проговориться о встрече.
Пуци глубоко вздохнул,
— Хорошо. Попрошу господина Гесса узнать у господина Гитлера. Но имени без его разрешения я, разумеется, назвать не могу.
— Идет. И передайте господину Гессу, что, если мы не узнаем этого имени, нам нет смысла оставаться в Германии.
На лице Пуци появилось удивленное выражение.
— Что вы хотите этим сказать?
— А то, что, если нам не назовут имени второго участника встречи, мы с мисс Тернер возвращаемся в Англию.
Его широкое лицо мигом осунулось, как будто я только что отнял у него бейсбольную перчатку и заявил, что он выбывает из финальной игры.
— Вы что, откажетесь от расследования, Фил?
Он перевел взгляд с меня на мисс Тернер, а с нее обратно на меня. И снова глубоко вздохнул.
— Хорошо, — печально промолвил он. — Я все передам Гессу.
Когда принесли еду, Пуци повеселел. У меня создалось впечатление, что стоило ему только увидеть еду, как настроение его тут же поднималось.
Тарелки были заполнены доверху. Мой антрекот был величиной с машину и почти такой же сочный.
Заказав себе еще кружку пива, Пуци рассказал нам, как он в первый раз слушал речь Гитлера.
— С виду в нем не было ничего особенного. Вроде как простой официант из привокзальной забегаловки, понимаете? Но когда он вышел на трибуну и начал говорить, то произвел неизгладимое впечатление. Сначала он говорил тихо, настолько тихо, что приходилось напрягать слух. Люди, сидя в креслах, наклонялись вперед.
Пуци взглянул на мисс Тернер, словно желая убедиться, что она слушает или что она хотя бы все еще на месте.
— Затем, завладев вниманием аудитории, он заговорил громче, с нарастающим пылом. Он задал перцу националистам. Потом социалистам. Затем взялся за Кайзеровскую и Веймарскую республики, которые отдали Германию на милость союзникам. Дальше принялся за марксистов. Разгромил в пух и прах тех, кто нажился на войне. Он был в ударе! Огонь!
Пуци хлебнул пива.
— А когда он закончил, все присутствующие закричали и затопали ногами. Потрясающее выступление! Даже больше! Фил, господин Гитлер — гений. Он — живое воплощение всего немецкого народа, немецкой истории и традиций. Полнейшее их олицетворение. Когда он говорит, кажется, он сам и есть Германия.
Пуци перевел взгляд с мисс Тернер на меня.
— Сегодня многие немцы потеряли надежду и веру. Наши лучшие парни полегли на полях войны. А после почти столько же умерло от испанки.
Еще один глоток пива.
— Для немецкого народа господин Гитлер олицетворяет перемены, надежды. Когда люди его слушают, они верят, что Германия возродится. Что они — выживут. Люди воодушевляются. Поверьте, они любят его. Обожают.
— И все же кое-кто, похоже, его недолюбливает, — заметила мисс Тернер.
Пуци, вооружившись ножом с вилкой, занялся было свиным желудком. Но тут же поднял на нее глаза.
— Простите?
— Тот, кто в него стрелял, — уточнил я.
— Да, — согласился он. И кивнул, не выпуская нож с вилкой из рук.
— Да-да. Верно говорю, это все большевики. Красные. Гитлер для них что бельмо на глазу, понятно? С каждым днем в нацистскую партию вступает все больше рабочих.
— Если это большевики, — заметил я, — то как они узнали о поездке Гитлера в Берлине?
Пуци снова кивнул. И положил нож с вилкой на тарелку, как будто вмиг лишился аппетита.
— Да, — печально сказал он. — Похоже, в партии завелся предатель. — Он повернулся к мисс Тернер. — Кто-то из этого списка.
Когда мы вышли из ресторана, дождь все еще шел, правда, теперь он только моросил. Через улицу, напротив гостиницы мы взяли такси и отправились в Тиргартен через огромные каменные ворота высотой в четыре-пять этажей, выглядевшие так, будто их перенесли сюда прямиком из Древней Греции.
— Бранденбургские ворота, — пояснил Пуци. — А вон там, немного правее, Рейхстаг, где заседает немецкий парламент. Построен в тысяча восемьсот девяносто четвертом.
Тиргартенский парк оказался большим, по обе стороны от нас громоздились купы темных деревьев, простирались мокрые лужайки, которые, казалось, тянулись на целые километры. Мы вышли к огромной круглой площадке с высоким фонтаном посередине — от нее в разные стороны расходились дорожки.
— Фонтан «Гроссер Штерн», — сообщил Пуци. — Сооружен в тысяча девятьсот четвертом.
Такси объехало фонтан и направилось по узкой дорожке в юго-западном направлении.
— Фазанерие аллее, — заметил Пуци. — Фазанья аллея. Скоро будем на месте. Такси свернуло направо и остановилось. Я выбрался из машины и подал руку мисс Тернер. Она оперлась на нее, вышла из такси и раскрыла зонтик. Пуци отсчитал водителю сто тысяч марок.
У каждого из нас был зонтик. Мисс Тернер сунула свою сумочку под мышку, и мы двинулись вперед по тропинке. Под свинцовым небом. В промозглую изморось.