Кайф
Шрифт:
– Говори же. Мне настраиваться надо. Кстати, штекер припаял?
– Такое дело... Н-да. Мы тут две недели думали.
– Умные.
– Подожди.
– Витя собирается с духом и начинает говорить не коротко, но ясно: - Мы решили отделиться. У Никиты учеба. У тебя учеба и спорт. Это все хорошо. Вы побаловались, побаловались и привет. А нам как? Потом все с начала? Да и вы с Николаем не сошлись. Никто не виноват. У вас свои дела. Вы в рок-н-ролле люди случайные, а мы поставили жизнь. За аппаратуру частями выплатим. Сегодня играем без
– Витя смягчается и просит: - Останемся друзьями?
Я чуть не задохнулся:
– - Это ты видел? Друзьями! У-у, сволочи!
Я иду к Никите и смеюсь над ним:
– Ты случайный, понял?
– Он не понял, - Они жизнь поставили! У них жизнь каждый день стоит, а у нас - случается! Я из них, сволочей, очаровников сделал, а они - случайные!
– Никита не понимает.
– Ты не понимаешь? Нет? Нас выгнали! Меня эти сопли выгнали из Санкт-Петербурга, который я сделал...
Витя подошел и положил руку на плечо.
– Успокойся, старина. Мы не сволочи. У нас теперь другое название.
– Убери руку, дружок.
– Я сбрасываю его руку и отворачиваюсь.
– У вас не может быть названия. У вас и имени-то нет.
– Большой железный колокол, - говорит Витя и начинает злиться. Хватит, не воняй тут.
Я неожиданно успокаиваюсь:
– Ладно, перестаю вонять. Что играть станете? Моих чур не играть.
– Мы две недели репетировали.
Набиваются в стекляшку рок-н-ролльщики и кайфовальщики, а мы с Никитой садимся за крайний столик и тоже кайфуем. Хорошо сидеть и кайфовать, когда другие поставили жизнь. Ничего поставили, думаю про себя с завистью. Николай играет на гитаре, а на барабанах колотит Курдюков. Мишка Курдюков - был такой барабанщик. Майкл! Когда они его успели подцепить, сволочи! Здорово спелись, сволочи, хотя Николай на гитаре и не пашет, но в сумме нормально звучит, кайф! А мы с Никитой кайфуем за сиротским столиком семимильными шагами, и через полтора часа кайф оборачивается икотой и головной болью.
– А ничего. А? Ничего, это, они рубят, - икает Никита.
– Большой железный колокол, понимаешь, - икаю в ответ.
– У них колокол, бля, а у нас икота.
– Ты кайфуй, сиди. Щас денег дадут.
– Кайфую. Главное, никакого тебе обходного листа.
– Кайф!
Мы получаем сотню пятерками, делим пополам и выходим на мороз. Сугроб на сугробе и сугробом погоняет - зима. Вихляя, подкатывает автобус. Я достаю пачку пятерок и выбрасываю ее на ветер. Подхваченные поземкой, пятерки вальсируют по сугробам.
– Деньги на ветер, - говорю я.
– И ты выброси, Никита. Выброси.
– Нет, - отвечает Никита.
– На фиг надо! Не выброшу. Ты пижон, старичок. Это работа.
– Это кайф, - не соглашаюсь я.
– А кайф не стоит ничего. Ничего, кроме жизни.
– Вот-вот. Вот ее я и приберегу на случай.
Мы садимся в автобус и, долго икая, едем неизвестно куда...
Однако развод затягивается
Привычно улыбаясь кайфовальщикам и рок-н-ролльщикам и дрыгая ножками, срываем несколько лавровых венков, получая по сотне от предновогодних студентов, и последний раз выступаем на сейшене с закусками в гостинице Советской, где на последнем этаже арендовали большой банкетный зал организованные кайфовальщики из недавних стройотрядовцев. То ли благосостояние росло, то ли солнечная активность виновата, но в конце семьдесят третьего почему-то Петербург приглашали концертировать именно в кабаки.
Играем, дрыгаем ножками, кощунственно поем о том, чем жили вместе и с чем терзались на бесконечной стене.
Нас с Никитой не устраивает отставка по предложенной модели: вы, мол, случайные, а мы вам выплачиваем. Но в Водонапорной башне знают вахтеры Витю и Николая, и сейчас грузовик с глухим кузовом ждет, чтобы отвезти обратно. Вот именно - грузовичок. После концерта получаем сотню за поддельный кайф и долго грузим электродерьмо в грузовичок. Я подруливаю к ленивому водиле и, сунув десятку, прошу сперва подбросить на проспект Металлистов. Туда ехать делать крюк, но водиле за десятку все равно.
Новый год на носу, и это наш последний общий кайф. Я сажусь в кабину к водиле, а Витя, усмехаясь, говорит:
– Напоследок с шиком, да?
– С шиком, старичок, с шиком.
Мужики залезают в глухой кузов, и грузовичок фигачит по морозным улицам на проспект Металлистов.
Заезжает во двор, останавливается. Выпрыгиваю из кабины и распахиваю кузов.
– Вылезайте, сволочи, приехали.
– Ага, - говорит Витя, вылезая.
– Черт, а куда это приехали?
– Ты приехал, куда ты, гад, за милостыней ходил. Никита поясняет:
– Такой попс, мужики. Сперва подсчеты - потом расчеты.
– Аппарат оставим у меня, подобьем бабки, а после разберемся, кому что. Колокол молчит. Витя сморкается, Никитка плюется, а Николай просто молчит и курит.
– Обжилите?
– спрашивает Витя.
– Жилить нечего, - отвечаю я.
– Помогайте таскать.
– На хрен еще и таскать, - ругается Николай и уходит с Никиткой, а Витя все-таки остается помогать.
Развод по-славянски с дележом сковородок, самоваров и мятых перин.
Итог нашего восхождения обиден и насмешлив: Никита - минус пятьсот рублей, я - минус пятьсот тридцать рублей, Никитка - по нулям, Витя - минус двести рублей, Николай - плюс двести сорок.
На этом, собственно, история славного детища моего Санкт-Петербурга заканчивается, но не заканчивается жизнь, и эта жизнь - веселая и честолюбивая штука - не дает покоя, хотя помыслы мои все на стадионе и надежды жизни все там, но не верится, что более не кайфовать на сцене, бросая свирепые и презрительные взгляды на зал, кайфующий и вопящий.