Каюта

Покровский Александр Михайлович

А на пятьдесят шестые сутки…

А на пятьдесят шестые суткиВ автономкеНачинает казаться,Что все это происходит не с тобойИ люди все какие-то ненастоящие,А механизмыПридуманы кем-то.А потом дотрагиваешьсяДо кого-нибудьСлучайно,Чувствуешь тепло —И отпускает…

На Новый год…

На

Новый годЛейтенанты собрались у Машкина в общежитииИ пили шампанское, как гусары, из горла,Сидя на краю открытого окна,Свесив ноги с четвертого этажа,А потом решили бутылки бить.– Об чего?!– Об унитаз!– Раз!Первая же развалила унитаз до основанияВ мелкую крошку.Полгода надоедали соседям:– Разрешите у вас облегчиться? —Летом пошли воровать унитаз на стройке:В городке ведь не купить.Обратно шли, надев унитаз Сереге Бажену на голову, —Так просто удобнее.Так их, с мраморной головой, и взяла комендатура.Комендант выслушал эту историю и сказал:– Отпускаю.А помощнику своему объяснил так:– Пусть хоть гадят по-человечески…

Двоих размазало…

Двоих размазалоПо переборке:Их послали сравнивать давлениеПо вдувной —Там дырку заделывалиНу и накачали, конечно, отсек воздухом,А они решили, что через переборочную дверьУ них быстрее получится.Они летели по воздуху метров десять,Пока не превратились в паштет, завернутый в ветошь.Я теперь просто отношусьК любой смерти,В том числе и к своейСобственной.

Девушка в самолете рассказывает…

Девушка в самолете рассказывает о спасательном жилете:Как надевать, надувать, куда дудеть,А я вспоминаю, что у нас их называли подосиновиками,Потому что оранжевые и сверху среди волн хорошо различаются,Очень удобно собирать.Трупосборниками.Потому что через пятнадцать минут в ледяной водеСердце все равно останавливается.У соседей при выходе из бухты всю швартовую команду смылоОдним ударом волны —Так они даже ход не сбросилиИ не искали.Зачем?И так когда-нибудь подберут.

Не знаю, не знаю…

Не знаю, не знаю,Откуда берется одиночество:Ты ведь не один,Ты в море, на корабле,И здесь еще сто человек —И все вы всунуты в железную такуюШтуковину,Полную всяческих

каверз,А она под водойКрадется —И одиночество к тебе тоже подкрадывается:Вот кольнуло вроде, вот еще…А я знаю, как с ним бороться:Нужно прижаться к чему-нибудь спиной,Сильно,Потому что оно подбираетсяСо спины.

Хотения в одиннадцати эпизодах

Хочется каких-то простых вещей:

Во-первых

Хочется, чтоб встал утром и солнышко светит, и чтоб тепло и лето, и чтоб каждый день, как заново родился, чтоб радостно и здорово от того, что радостно.

Во-вторых

Хочется хлеба с маслом и чтоб из рук не вываливался, а если и вывалится, чтоб не маслом на пол, а то потом вечно какие-то крошки выковыривать и всякую ерунду счищать.

В-третьих

Хочется, чтоб с разбегу и в море, а вода теплая и в ней рыбки и прозрачное дно, и чтоб нырнул и красивую ракушку непременно отыскал.

В-четвертых

Хочется искупать красного коня.

Найти его, обязательно красного, потому что другие купали, о чем и свидетельства имеются, а ты еще нет; так вот хочется искупать и чтоб он мягкими губами у тебя с ладони что-нибудь такое собирал.

В-пятых

Хочется кактусов.

Ты вышел – впереди обрыв, внизу море голубое, а до моря тропинка вьется, и вдоль нее они же и растут.

Кактусы.

Мда.

Только не плоские лепешки, а такие огромные желто-зеленые шары.

Колючие-колючие.

В-шестых

Хочется нежности.

Очень хочется.

И не только своей собственной, когда ты такой нежный-нежный, но чтоб и тебе.

Чтоб подкрались сзади, обхватили, ворковали, целовали и дети, и не дети.

Женщины или же девушки, например.

А что? Я не против женщин и девушек.

Да.

Я всегда за.

Потому что девушки… ну и женщины, конечно, они же иногда… так здорово выглядят, когда светятся изнутри, и ты в ответ светишься, и тоже хочешь, чтоб изнутри…

А сам чушь молотишь, а может, и не чушь, но молотишь-молотишь…

В-седьмых

Хочется каких-нибудь невероятных картин, и чтоб всем ясно было, что ты их написал, и чтоб спрашивали: как вам это удалось, – а ты чтоб отмалчивался и скромно пожимал плечами, потому что именно в этот момент ты и обучился необычайной скромности, чего раньше в тебе днем с огнем, но вот теперь – о-го-го!

В-восьмых

Дочку хочется. Сын уже есть, и он вырос.

Он такой большой, что, кажется, и не сын.

Он все про свое, а ты ему какую-то глупость, а он тебе в ответ, и разошлись по комнатам, а потом сошлись, виноватые или не виноватые, но не совсем, и столько хочется сказать ему, но слова все какие-то грубые, и лучше бы помолчать или постоять и простить…

А дочку хочется, потому что у нее же такие мягкие волосики должны быть, и еще они виться должны, потому что локоны.

Да.

Конечно, локоны.

И они щекочутся, когда по лицу.

В-десятых

Хочется играть в снежки, когда бежишь, торопишься, смеешься. Схватил, слепил, бросил, попал – а теперь бегом спасаться, а то догонят и намылят шею.

И, наконец, в-одиннадцатых

Хочется в пургу, когда на тебе доха до полу, а потеплело и метет, глаз не открыть, а тебе хорошо и здорово, и рядом ни одного человека – пусто, пустынно.