Кенгуру
Шрифт:
— Ну, если разгоняет...
— Точно. Уж мне можете поверить.— Балог взял у хозяйки еще один стакан, налил в него вина. Встав, отнес стакан в угол, чокнулся со старухой.
Все выпили — кто стоя, кто сидя. Только мальчик грыз карандаш и косился на Балога снизу вверх.
— Неплохое в Пакше вино,— сказал Балог.— Из своего винограда. У Эржи целых две делянки под виноградником. Десять лет как купили. Вот и туда тоже надо кому-то пойти, вскопать, посмотреть. Лук посадить между рядами, редиску, горох...
— В хозяйстве все сгодится,— сказала хозяйка.
Вино было кисловатым и терпким. Первый стакан Варью еле выпил. Второй пошел лучше, даже вкус откуда-то
Хозяйка посмотрела на будильник в нише и всплеснула руками.
— Ах ты господи! Опять бегом придется бежать,— и, быстро собравшись, выскочила из дома.
—Она в молочной работает,— объяснил Янош
Балог.— Сейчас вечерний удой повезут. Полдесятого за ней машина придет. А в десять Эржи опять будет дома.
Варью расслабленно облокотился на край стола. Слишком сытным был обед, да и вино начинало туманить голову. Ему казалось все более очевидным, что этот Янош Балог — мужик не промах. Варью уже завидовал его домовитости, способности без стеснения сидеть, есть, двигаться, по-свойски чувствовать себя в этом чистеньком беленом домике с опрятным крыльцом. Еще месяц назад Балог разъезжал, неприкаянный, по уходящим в неизвестность дорогам; а теперь вот у него — и дом, и семья. Эти люди с ним считаются, по вечерам готовят ему лечебный чай, беседуют с ним, даже, может быть, любят его. А если и не любят, то принимают таким, каков он есть. Варью представил Жожо... Вот она ждет его дома с паприкашем из цыпленка и потом стоит возле стола и с благоговением смотрит, как он ест... Варью тряхнул головой: он чувствовал, что Жожо совсем иная; да и он не похож на Балога. Он бы просто не смог есть, если бы Жожо стояла рядом. Как это можно — есть одному?.. Конечно, дом этот, с кухней, большим двором, со старой шелковицей, очень уютный, здесь хорошо. Но свою жизнь Варью представлял не так. Он вспомнил слова молодого инженера из института лучевой защиты и задумался. Ему почти ясно виделось, как он, Варью, приходит к себе на пятый этаж нового красивого здания. Две комнаты и все удобства... Жожо стоит там... Где стоит? Он так и не мог решить, где она стоит. А когда протянул руку за стаканом, картина расплылась, рассеялась, как мираж. Варью выпил вино и стал думать о том, что приезжать, прибывать куда-то окончательно нельзя. Пристать к берегу — это крах, провал...
— Мой-то больше палинку любил, чем это пакшское вино... Он так говаривал: от палинки — больше мо'чи, а от вина — мочи'.
— Ладно, ладно, мамаша,— перебил ее Балог, — говаривал — и хорошо, и царство ему небесное.
— Ох, если б царство...
Варью чувствовал, что Янош Балог чем-то недоволен. Но чем — непонятно. Варью повернулся к старухе:
— Ваш муж — он умер или нет?
— Умер,— ответил за старуху Балог.
Та грустно канала го докой.
— Это вот как было. Преподобный, отец, рыбы пожелал, потому как пост был о ту пору. Ну,мужик мой, Йожеф Сатник, да Пал Гуйаш — они вдвоем всегда рыбачили — сели к лодку да поплыли к другому берегу, в ту сторону, где хутор Норпади, верши осмотреть... Поплыли они утром, рано еще было. А часов в одиннадцать прошли сверху мониторы, немецкие да постреляли немного по ивнякам. Мы как раз возле Морицев стояли, видели реку меж домов. Всего-то четыре монитора было, да еще две или три моторки с пулеметами...
— Когда это было, бабушка? — спросил Варью.
— Было это в великий пост, весной, в сорок четвертом. Мониторы вскорости вниз ушли, к Усоду. Через пять минут их и не слышно было. Мы и забыли думать об них... Потом вечер пришел, ночь, а мужиков-то все нет с Дуная.
— Умерли они, мамаша,— сказал Янош Балог, наливая из графина вино в стаканы для себя, Варью и старухи.— Чего сейчас фантазировать! Молитесь за папашу, молиться нужно.
Старая хозяйка пригубила вино и посмотрела вбок, на нишу, где рядом с будильником лежали инструменты: молоток, гаечный ключ, клещи. Глядя туда неподвижным взглядом, она медленно, раздельно произнесла:
— А все-таки Сатник... живет он где-то...
— Полно вам, мамаша.
Старуха, не поворачивая головы, продолжала:
— В сорок шестом, когда старый Марко с сыном в бурю попали на реке, они его видали. Марко лодку-то свою к иве привязал, там они и сидели, под ивой, смотрели на реку. И вот когда ветер совсем разошелся, воду стал хлестать, тут им и явился Сатник. Они с Гуйяшем мимо той ивы проплыли против течения. И весел-то у них не было, доской гребли. Марко, тот даже крикнул: «Сатник! Ты это?» А Сатник не обернулся, только ответил: «Я да Пал Гуйяш со мной».
— Против течения, мамаша? — Балог покачал головой.
— А в шестьдесят третьем, когда туман-то был большой, в ноябре, Йожи Чертан их встретил. Он полдня в тумане проплутал, а тут мой Сатник да Пал Гуйяш к нему и подплывают. Смотрят на него, а узнать не могут. Откуда им его узнать, когда в сорок четвертом ему лет шесть всего было. «Куда, человече, в такой туман?» — спрашивают. А как узнали, что Чертан — пакшский, так проводили его до самой деревни. У причала мой-то говорит: «Скажи говорит, людям, что Сатник здесь был». Пока Йожи Чертан оглянулся, они уже пропали.
Взгляд старой женщины оторвался от ниши. Она посмотрела на Балога: посмеет ли спорить. Тот, промолчав, лишь чокнулся с Варью и выпил.
Позже, когда Варью с хмельной, тяжелой головой брел к общежитию, ему захотелось спуститься к Дунаю. Спотыкаясь в темноте, пришел он на берег. Внизу плескались о днища плоскодонок легкие волны. Ночь была темной, едва-едва брезжил в небе слабый свет. У рыбацкого баркаса, стоявшего под самым берегом, Варью вспомнилась светловолосая девчонка с загорелыми ногами, которую он в последний раз видел именно здесь. «Где она сейчас?»— думал он. Но девушку ему не удалось представить; даже лицо ее стерлось в памяти. Только в груди осталось какое-то неясное щемление. Он повернулся спиной к шоссе и долго смотрел на Дунай. Необъятная тишина, тишина четырех стран, плыла в ночи вниз по течению, чтобы где-нибудь к утру достичь моря. И в самом центре этой тишины покачивалась лодка Сатника...
6
— Карр... Карр... Карр...— хором закаркали кёбаньские парни и девчонки, когда в субботу в пять часов вечера Иштван Варью появился на террасе «Мотылька». Днем над городом прошла гроза; кое-где и в четыре еще громыхало. На террасе стояли лужи, но столы уже были насухо вытерты. Так как неясно было, ушла гроза совсем или набирается сил для нового приступа,— скатертей на столах не было. Однако никого это не смущало. Компания за сдвинутыми столиками была нынче в приподнятом настроении.