Кентурион
Шрифт:
– Здорово, ребята! – громко поприветствовал рабов Зухос. – Подъем! Нечего дрыхнуть!
Гребцы заворочались, зазвенели цепями, ропот поднялся, сменяясь злобными причитаниями и бранью.
– Чего надо?! – раздался голос из темноты. – Ночь еще!
– Я – Зухос! – провозгласил Тот-Кто-Велит. – Я пришел дать вам свободу и землю!
Шум пробежал по всем палубам, покрываемый возгласами изумления и неверия. Зухос запалил от плошки просмоленный факел, стало светлее. Он увидел ряд скамей, сидящих и лежащих вповалку гребцов,
– Короче, – сухо сказал Тот-Кто-Велит. – Мне нужна эта трирема, и я беру ее. А вам надо сделать следующее. Когда мои люди отчалят, вы по-тихому опускаете весла и гребете. Предупреждаю сразу – трирема потащит на буксире тяжелый корабль, поэтому работайте как следует!
– И долго? – донесся с нижней палубы наглый голос.
– Поднимемся чуть выше Уасета, и вы свободны! Сейчас вас накормят и напоят, и к делу…
– Цепи бы снять! – пошли просьбы. – Все лодыжки стерло это поганое железо!
– Потерпите – тут недалеко! Не буду же я цепи расколачивать под боком у римского лагеря! Торнай!
Тихие шаги озвучили восхождение на борт.
– Слушаю твой зов, мой господин… – послышалось смиренное.
– Поднимайтесь! Икеда вернулся?
– Да, дозора больше нет.
– Отлично! Пусть Икеда и Леонтиск таскают провизию, кормят гребцов, а ты бери своих и дуй… сам, знаешь, куда!
– Будет исполнено, господин…
Зухос с облегчением выбрался на палубу. Над Египтом взошла луна, пуская по Нилу сверкавшую дорожку. Неподвижные листья пальм застили черно-синее небо. Из города докатывались звуки музыки, пьяные голоса горланили песни. Через гущу садов пробивались отблески костров. Город гулял.
Тихий свист разнесся над водами гавани, и Тот-Кто-Велит встрепенулся. Он подозвал слуг, разбежавшихся по палубе, и послал их на корму.
– Небсехт! Отдавай концы с кормы! Хойте! А ты с носа! Живо!
Наклонившись над люком, ведущим в глубину гребных палуб, Зухос послушал множественное, жадное чавканье и хлюпы, и крикнул задушенно:
– Подгребаем задним ходом!
Весла опустились в воду почти без всплеска, загребли, и трирема медленно подалась назад. За кормой вырастала темная масса – священная ладья «Усерхат-Амон». Свист повторился.
– Тормози! – крикнул Зухос приглушенно.
Весла разом плюхнулись в воду, задерживая движение корабля. Корма триремы глухо стукнулась о нос «Усерхат-Амон». Заскрипело дерево.
– Икеда! – послышался голос Торная. – Принимай!
Буксирные канаты развернулись в ночном воздухе черными змеями и упали на палубу триремы.
– Крепим!
– У меня все!
– У меня тоже!
– Держится!
– Готово, господин!
– На руле стоят? – осведомился Зухос.
– Хойте и Граник!
– Вперед помалу!
Гребцам было несподручно грести, не слыша ударов барабана и переливов флейты, отмеряющих такт гребли, но что только не сделаешь ради воли?
Зухос, довольно потирая руки, прошел на нос и свесился за борт. Там, сбоку от надводного тарана, имелся особый ящик – тутела. На тутеле торчала аквила с орлом, главный знак легиона, его знамя. Трирема была окрещена «Аквилой». Ну, пускай себе «Аквила»…
Зухос нервно заходил по палубе. Корабли, идущие в связке, медленно одолевали речные воды. Рабы старались, гребли с силою, буксирные канаты натягивались втугую, но громадная «Усерхат-Амон» тормозила движение, словно божество упиралось, не желая покидать «Южный гарем» и вообще Уасет.
– Потерпишь! – прошипел вор и убийца, ставший оскорбителем бога.
…Плыли долго, почти до утра. В месте назначения Хапи описывал крутую дугу и тек прямо на восток, глубоко врезаясь в пустыню. От середины этой извилины до древней гавани Суу на берегу Эритрейского моря было немного более полутора сотен римских миль.
Благословенное Половодье! Тихую воду у восточного берега пересекали длинные выступы зарослей тростника и папируса. На западном берегу тлели редкие огоньки в селениях.
Трирема вошла в заросли папируса, как кол в мягкий речной песок. Следом протиснулась священная ладья. Потревоженная стена папируса затянула брешь, вздымая метелки на десять локтей и выше. Какая-никакая, а защита от нескромных глаз…
– Торнай! – распорядился Зухос. – Рубите мачты и обелиски! Ломики при вас? – Слуги показали припасенный шанцевый инструмент. – Отлично! Отбивайте, отламывайте все золотое! Серебро и бирюза – потом! Начали!
И застучали молоты, забили ломы. Затрещало дерево, зазвенел металл. Слышались возгласы:
– Подсунь сюда!
– Надави! Сильнее! Во!
– Принимай! Эй!
– А куда его?
– Тащите на берег!
Выстроившись цепочкой, слуги пошли мелкой водой до берега, таща на себе золотые отливки, листы золота, грубо скрученные в рулоны, золотые кованые решетки с вделанными кусками бирюзы и лазурита. Зухос спрыгнул в воду, и поспешил в ту же сторону.
– Масламу видели? – спросил он отрывисто.
– А вон, – показал Икеда, показывая на облачко пыли, серевшее под луной, – не он ли пылит?
Зухос выбрался на плоский песчаный берег, и пошел навстречу пыльному облаку.
Из облака вырвался маленький длинноухий ослик, несущий длинноногого человека. Человек ехал, расставив худые ноги, едва не задевая песок. Заметив хозяина, он живо покинул ушастого и согнулся в поклоне.
– Привел? – нетерпеливо спросил Зухос.
– Привел, господин! Четыреста ослов!
– Молодец! – похвалил его господин, и закричал оборачиваясь к сборщикам металлолома: – Эй! Тащите все сюда! Грузите ослов! Леонтиск! А ты набирай воду в бурдюки и кувшины! По дороге ни одного колодца, так что постарайся!