Кентурион
Шрифт:
Зухос заерзал, припомнив сущую безделицу – у него не было золота. А без этого красивого драгоценного металла Йосеф ни за что не расстанется с мечами, копьями и прочими орудиями убийства… Где взять золото? Проще всего заявиться в храм Амона Фиванского и приказать жрецам. Те сами принесут, сколько нужно. Но, Сетх их всех раздери, время неурочное! На носу праздник Опет, и любая недостача золотых вещичек тут же выплывет наружу. Поднимется переполох, начнется суета, римляне подключатся, а это обыски, аресты, допросы… И все может сорваться из-за какого-нибудь дурака, который видел нечто недозволенное и сболтнет об этом! Не-ет, восстание требует полной тайны…
– Господин! – обернулся к Зухосу Торнай. – Подплываем!
– Ага! –
Берега великой реки разошлись, открывая взгляду оба города – Джеме слева, Нут справа. Белые стены Домов и оград едва удерживали купы пальм, зелеными взрывами разносящих перистые листья. Над пышной зеленью блестели золотые навершия обелисков в Йпет-Ресит, вровень с ними глыбились пилоны-близнецы.
По наплавному мосту шастали люди, масса лодок сновала от одного берега к другому. И в Джеме, и в самом Уасете бродили толпы возбужденных людей повсюду пестрели цветы, целыми гирляндами украшали сфинксов вдоль Царской Дороги и большие бронзовые статуи соколов у моста через канал Хора.
– Куда править, господин? – прогнулся Торнай.
Зухос прикинул, что в Городе мертвых промышляют купцы весьма богатые, тот же Руи сын Амени держит добрый десяток лавок, а еще Пенту сын Маи, Пехени из Абаджу, Атау Сидонец, Сенофри… Эти явно не обеднеют, если поделятся с ним золотыми статерами!
– Давай в Джеме! – решил Зухос.
Нетерпение сжигало его. Потратив массу времени на погоню за фантомами взбалмошной юности, он спешил наверстать упущенные дни, сжимая их в минуты.
Зухос сошел на берег и зашагал по пустыне, редко оживляемой корявыми акациями, да кустами тамариска, но набитая дорога не была пуста – по ней двигались толпы фиванцев, нарядных и радостно возбужденных в канун великого праздника Опет.
Впереди, прикрытый легкой дымкой, у самого подножия Ливийских гор, стоял обширный поселок бальзамировщиков и прочих мастеров ритуальных услуг, обнесенный высокой кирпичной стеной из обожженного на солнце нильского ила. На севере стена почти примыкала к Дому Сети, а на востоке ее разрывали главные ворота, через которые вносили покойников.
Их-то Зухос и миновал. Он стремительно шагал мимо мастерских ткачей, гробовщиков и лакировщиков. Мимо многочисленных лавочек, торговавших саркофагами всех форм и размеров, грубым и тонким полотном, вытканным с благословения богини Нейт и шедшего на бинты для мумий, амулетами из малахита, халцедона, сердолика, лазурита в виде медальонов, ленточек, подголовников, угольников и треугольников, фигурками богов и ушебти – «ответчиков» и помощников в «стране вечности». Мимо чиновников, принимавших заказы от родственников умерших – они записывали на восковых табличках-церах имя и фамилию ушедшего на Запад, в страну Аменти, указывали, какие изречения начертать на его гробу, а какие на стенах усыпальницы, ставить ли статую в гробнице, устанавливать ли стелу, предлагали клиентам печатки из обожженной глины – их закапывали в землю, чтобы обозначить границы могильного участка. Вокруг каждого чиновника стояли кучки одетых в траурные одежды вдов, вдовцов и сирот, чьи лбы, а иногда и щеки были измараны нильским илом. Особенно большая толпа окружала управителя жертвенной бойни храма Амона, толстого и важного человека, разъяснявшего со снисхождением, какое освященное животное лучше принести на алтарь.
Зухос, одурев от жары, плаксивого вытья и громких соболезнований, прошел за ворота к большому бассейну, облицованному камнем, залитому раствором соды, в котором плавали тела покойников. Молчаливые хоахиты изредка вылавливали хорошо отмокший труп и совали его в сушилку с высокой каменной трубой – тяга была хорошая…
Обойдя бассейн, прикрытый легким навесом из жухлых пальмовых листьев, бывший жрец выбрался к низкому каменному зданию необычайной длины, Уходящему в перспективу – это был дом бальзамировщиков. Поежившись, Зухос перешагнул порог мрачного зала, выложенного камнем. В нос ударила смесь резких
Войдя со света, он ничего не увидел, а когда проморгался и вытер слезу, из полутьмы выделились длинные гранитные столы с телами умерших. Сутулые парасхиты, орудуя ножами и крючками, вскрывали трупы, раскладывая органы по разным сосудам.
Морщась и кривясь, Зухос прошел в следующий зал, продолжавший анфиладу. Узкие окна заливали зал рассеянным, но сильным светом. Здесь тоже стояли столы с препарированными мертвецами. Тарихевты в личинах Инпу, которого эллины звали Анубисом, обертывали мертвецов бинтами, пропитанными в священных маслах и эссенциях, врезали в мышцы амулеты и выпевали слова благодарения божествам. Пели тарихевты вразнобой, под ногами у них крутились мальчишки-прислужники в масках Хора, а тут еще плакальщицы добавляли вою – они сидели в головах и в ногах каждой мумии, одна с регалиями Изиды на голове, другая – со знаком Нефтиды, и голосили, голосили, голосили…
Один из тарихевтов заметил постороннего, и сорвал с себя маску, открывая возмущенное лицо.
– Вон отсюда! – закричал он. – Кто пропустил смертного в дом?! Вывести его отсюда!
– Утихни! – рявкнул Зухос, и тарихевт сомлел – его плечи опустились, голова поникла, а лицо обессмыслилось. – Отойдем, поговорить надо…
Тарихевт послушно отошел. Выбрав более-менее тихое местечко в первом зале, Зухос сказал:
– Мне нужно золото! Покажи, где ваша кладовая!
– Какая? – сонно спросил тарихевт.
– Та, где вы храните золото!
– У нас нет золота…
– Дай серебром!
– Вчера у нас еще лежало серебро, таланта два, но сегодня утром жрецы из Ипет-Сут забрали его…
Зухос взбеленился. Оглядевшись, он поманил парасхитов, и указал на тарихевта:
– Разделайте этого!
Парасхиты, послушные его воле, поволокли тарихевта на вскрытие. Тот не сопротивлялся, безучастно моргая и пуская слюну. Его положили на каменную столешницу и, вознеся молитву, приступили к делу. Тарихевт захрипел, забился под ножом, вскрывавшим живот, кровь обильно полилась, забрызгивая парасхитов, но те лишь утирались и продолжали кромсать живое тело. Когда коренастый парасхит с обширной лысиной по темечку, загнусавил гимн Нефтиде и взялся перекусывать ребра, несчастный тарихевт вздрогнул последний раз. И умер.
– Привет Осирису! – криво усмехнулся Зухос, повернулся и вышел.
Во дворе его дожидался верный Торнай и прочие слуги, казавшиеся ожившими мумиями. Столько же эмоций на лицах, да и лица такие же неподвижные, как у тех, кого оплакивали в доме бальзамировщиков.
– За мной!
Куда тут еще податься? В Дом Сети? А толку?
Зухос подумал-подумал и направился к Нилу. Злоба клокотала в нем, но выхода он ей не давал – время не пришло. Перейдя по крепкому настилу моста, удерживаемому на плаву корпусами барок, на остров, Зухос свернул с дороги, пересек дубовую рощу, посвященную Амону, и вышел на берег, открытый к Уасету.
Шел месяц атис, и вода в Ниле достигла самой высокой отметки. Река текла бурая, на гладкой ее поверхности закручивались водовороты, проплывали шапки грязной пены, ветки… Зухос встрепенулся – мимо пролетел длинноклювый ибис, белый, с черной головкой и хвостом. К счастью!
– В город! – приказал он и пошел ко второму мосту.
Течение было сильным, и мост выгибало дугой, но фиванцы не обращали на такие мелочи никакого внимания – шли себе и шли. На западный берег с дарами покойным, на восточный – с пустыми руками, но с покоем в душе. По реке плыло множество судов – иму, сехери, барит, даже боевая трирема прошла под высокой аркой моста, опертой на пару барок, поставленных на мертвый якорь. А те, у кого не было своих посудин, плавали на плотах – по вздувшейся реке и прямо по залитым водой полям, обходя ненадежные дороги-дамбы, подмытые волнами.