Кентурион
Шрифт:
– Удрали! – охотно ответил Эдик. – Гребли со свистом!
– Ладно… Неархос! Или кто там с букциной… Труби сбор!
Эллин в дальнем сехери приподнялся, вешая на плечо букцину, трубу, скрученную в баранку, и вострубил. Подгребли остальные сехери, сплылись, стукаясь бортами и путаясь веслами.
– Все живы-здоровы? – спросил Сергий. – Раненых прошу потерпеть – постельный режим обеспечить не могу пока!
– Ничего! – донесся бодрый отклик. – Мы народ терпеливый!
– Вот и отлично… Следуем дальше! Не разбредаться! И бдите! На вторую атаку буколы не скоро осмелятся, но все равно – оружие далеко не прячьте! Вперед!
Сехери
Потянулись пустынные, но явно обитаемые места – болотистые пастбища, где в грязи валялись бычки-двухлетки, крошечные огородики и лоскутики полей, засеянных ячменем и пшеницей. Жилища буколов – шалаши из тростника или лачуги из плетеных веток, обмазанных илом, – прятались в камышах, поднимавшихся на высоту в два человеческих роста, и угадывались лишь по протоптанным проходам, открывавшим часть стены или грязную тряпку, заменявшую дверь.
А потом, за очередным поворотом извилистой протоки, открылась «столица» Буколии – большое мелкое озеро, где сбились в кучу лодки и большие барки, плоты и полупритопленные «поплавки» из старого, растрепанного папируса. Вся эта «недвижимость» держалась за вбитые в дно колья, отдельные посудины связывались между собой мостиками и трапами, а с плотов на борта барок вели приставные лесенки. И повсюду – на плотах и лодках – копошились люди, чьим уделом было жить в вечной сырости, в запахах гнили и вонючего ила. Но жизнь и здесь требовала своего. Вон, по перекошенной палубе ковыляет, переваливаясь, беременная женщина. Голые мальчиши бегут по сухому бережку и делят улов, вырывая друг у друга из рук жирные рыбины. На веревках, протянутых над баркой, сушится белье. Мужик в грязной схенти плетет циновки, а двое других цепляют их на кривую раму из жердей – то ли перегородку мастерят, то ли стену «дома». На сухом месте не протолкнуться – хижины из ила лепятся впритык, смыкая узкие проходы до ширины в локоть. Впрочем, проблема ожирения и лишнего веса буколов вряд ли касается…
– Где моя пальмовая ветвь? – проговорил Сергий с отвращением, и Эдик торжественно протянул ему перистый лист финиковой пальмы.
Лобанов поднял его повыше, чтобы всем было видно, и буколов, выглядывавших из своих нор, стало побольше. Эти отверженные выползали на солнышко, одетые порой даже не в тряпье, а обматывая чресла ремешками с пучками трав или прихватывая поясками передники-плетенки. Буколы не выглядели особо грязными, а нестриженные волосы они укладывали в прически с помощью воды – мочили шевелюры и приглаживали. Или стягивая волосы пучком на затылке, как Искандер.
– Уахенеб, – тихо позвал Сергий, – давай ты! Я в египетском ни бэ, ни мэ!
Фиванец кивнул и провозгласил:
– Мы пришли с миром! И вовсе не надо было встречать нас копьями! – он обернулся к Сергию и сказал по-латыни: – Давай, говори, а я переведу.
Роксолан кивнул и громко сказал:
– Никого из вас наши мечи не тронут! Мы пришли, чтобы забрать только одну жизнь – жизнь Зухоса, врага народа римского, египетского, эллинского, иудейского!
Толпу буколов, сгрудившихся на берегу, растолкал коренастый мужик в относительно целой тунике. Он подбоченился и сказал:
– А мы не те, не другие и не третьи! Мы сами по себе!
– Зухос нам помогал! – провопила худая, оборванная женщина с плоской грудью.
– Все, кто к нам приходили раньше, – подхватил длинный и тощий старик, – все приходили
– Я в первый раз хлебца попробовал! – прошамкал другой старпер, обвисший на клюке.
– Что он вам плохого сделал?! – заголосила растрепанная девица с легким намеком на бюст.
– Я скажу! – гаркнул Сергий. – Зухос убил главного жреца в храме Амона, что в Мемфисе! Зухос убил ни в чем не повинную девушку в Уасете! Зухос угнал и разграбил священную барку Амона!
Первые два обвинения буколы выслушали в мрачном молчании, но известие об угоне «Усерхат-Амон» было встречено взрывом негодования.
– Ложь! – проблеял беззубый старпер.
– Врете вы все! – вопила девица с нулевым размером.
Толпа лишь вторила им.
– То, что я сказал, – правда! – грянул Лобанов. – Зухос обворовал барку Амона, а на снятое золото купил оружие, чтобы всучить его вам, дуракам, и послать умирать, добывая для этого убийцы-добряка власть и славу!
– Ло-ожь!
– Нет, это правда! – воскликнула Неферит. – Привет, Аменет! Привет, Тени и Эсе! Вы все знаете меня, и помните – я никогда вас не обманывала! Я лечила ваших детей, я кормила старую Аснат, когда у нее не осталось родичей! И я свидетельствую – все, что сказал этот человек, – она указала на Лобанова, – правда!
Буколы взревели. На глазах происходил раскол – приверженцы Зухоса упрямо качали головами и отворачивались от неприятного, прочие, уверовавшие в правоту Сергия, горячились и махали руками.
Коренастый поднял руку, утишая толпу.
– Чего ты хочешь от нас? – спросил он Лобанова.
– Ничего! – отрезал Сергий. – Просто не мешайте и не устраивайте пакостей! Больше от вас ничего не требуется! А если кто надумает помочь, то мы заплатим, не обидим!
Толпа, насладившись зрелищем, начала расползаться…
– И что теперь? – осведомился Эдик, когда контуберний сбился в кучу.
– Теперь? – механически переспросил Сергий. – Теперь будем ждать помощничков! Одним нам не управиться…
– Ты уверен, что на твою наживку клюнут? – поинтересовался Искандер.
– Клюнут, – проворчал Лобанов, – куда денутся… Тут нищета страшная, а Йосеф мне вон что оставил… – Он с усилием поднял кожаный мешочек, туго набитый серебряными денариями. – Я сначала поотнекивался, конечно, а он и говорит: «Буколов, говорит, сталью не одолеешь, а серебром – запросто!» Я и взял… Так, ну ладно… – Сергиев тон стал деловитым. – Располагаемся!
Добровольцы повытаскивали все сехери на берег, огородив ими на манер частокола участок, заросший тростником. Сам тростник вырубили под самый корешок и сплели из него циновки. Часам к девяти циновки постелили на жерди, подпертые кривыми столбами, и получились навесы. Под одним дымили очаги и булькало варево в котлах, под другим отдыхали свободные от дежурства – чистили оружие, точили мечи, починяли щиты. А под третьим Неферит и девушки Кадешим устроили госпиталь, причем лечили всех – и своих, и буколов. Под конец добровольцы напряглись и соорудили наблюдательную вышку – кривоватую и косоватую, но зато с ней было далеко видать. Те из буколов, что посмелее были, даже в очередь выстраивались, чтобы слазить на вышку и впервые глянуть на свою вотчину под новым углом зрения – сверху. Патрули добровольцев бродили вокруг «столицы», по межам вкруг полей, отыскивали тайные тропки и вообще – знакомились с местностью.