КГБ
Шрифт:
В ноябре 1927 года Троцкий, Зиновьев и почти сто их последователей были исключены из партии. Зиновьев согласился покаяться, отрекся от «троцкизма» и был восстановлен в рядах партии. Троцкий отказался сделать это и в январе 1928 года был осужден ОГПУ на ссылку в удаленный район Казахстана на границе с Китаем. Менее чем через десять лет после этого Троцкий станет объектом самой последовательной охоты на человека за всю историю КГБ. В 1928 году «охота на ведьм», роль которых играли троцкисты, еще только начиналась, а выдворение из Москвы великого еретика носило элемент гротесковой комедии, которая вряд ли состоялась бы несколько лет спустя. Когда сотрудники ОГПУ пришли на московскую квартиру Троцкого утром 17 января, они застали его еще в пижаме. Троцкий заперся в комнате, как он делал не раз еще до революции, когда за ним приходила полиция. После безуспешных переговоров через закрытую дверь начальник группы сотрудников ОГПУ приказал выломать дверь. Троцкий был удивлен,
Когда Троцкого высылали в Турцию в феврале 1929 года, сотрудники ОГПУ сделали все, чтобы не было свидетелей его отъезда на случай, если он опять начнет оказывать пассивное сопротивление. Вместе со своей женой, старшим сыном Львом Седовым и в сопровождении двух офицеров ОГПУ он взошел на борт корабля «Ильич» в Одессе. Как потом выяснилось, они были единственными пассажирами на этом судне, даже команда была проинструктирована держаться подальше от членов семьи Троцкого. Когда «Ильич» вошел в пролив Босфор, один из охранников Троцкого передал ему полторы тысячи долларов для того, чтобы «он мог начать жизнь за рубежом». У Троцкого не было ни копейки, и он, зажав свою гордость в кулак, взял эти деньги. Первые полтора месяца зарубежной жизни Троцкий провел в советском посольстве в Стамбуле, затем он переехал на турецкий остров Принкипо.
«Охота на ведьм», которую вело ОГПУ в конце 20-х годов, была направлена против политических и экономических провокаций. В марте 1928 года ОГПУ объявило о раскрытии «контрреволюционного заговора» на угольных шахтах Донбасского бассейна. Согласно чрезвычайно убедительному описанию развития заговора, первыми среди тех, кого разоблачил начальник ОГПУ Северного Кавказа Ю.Г. Евдокимов, была группа инженеров в городе Шахты, вступивших в заговор с бывшими владельцами угольных шахт, находившимися в тот момент в белой эмиграции, и с западными империалистами для того, чтобы сорвать работу шахт. Этот доклад был направлен Менжинскому, который потребовал доказательств. Евдокимов представил несколько перехваченных писем, направленных из-за рубежа указанным инженерам. И хотя в письмах не было ничего криминального, Евдокимов утверждал, что они содержали «подрывные инструкции», написанные шифром, известным только этим инженерам. Менжинский высказал сомнения по этому поводу и дал Евдокимову две недели на то, чтобы он разгадал шифр. Тогда Евдокимов обратился напрямую к Сталину, который дал указание арестовать этих инженеров. На специальном заседании Политбюро Сталин добился того, что ему лично было поручено разобраться в этом деле. Из нескольких несчастных случаев на производстве, возникших в результате поломок оборудования, пьянства рабочих, плохой организации труда и, возможно, нескольких случаев настоящего вредительства, ОГПУ, примешав сюда нескольких бывших царских инженеров и иностранных бизнесменов, состряпало «далеко идущий международный заговор», организованный из Варшавы, Берлина и Парижа. В течение двух месяцев советская пресса клеймила позором «подлых саботажников, заговорщиков и шпионов». Весь этот фантастический заговор вылился в обвинительный приговор, состоящий из 250 тысяч слов, по которому 50 русских и 3 немецких специалиста были обвинены в саботаже и шпионаже. Искусственно затянутый показательный процесс был открыт в мае под огромными хрустальными люстрами Московского дома союзов (до революции это здание принадлежало Дворянскому собранию). В общей сложности более 100 тысяч рабочих, крестьян, школьников и других специально отобранных зрителей, каждый день сменяя друг друга, следили за заседаниями суда.
Корреспондент «Юнайтед пресс» Юджин Лайонс, в прошлом активный сторонник коммунистов, писал:
«Те немногие, кто настаивал на своей невиновности… представляли особый интерес для зрителей. Они были зажаты в угол, их спины сгорблены, в голосе — паника. Отвечая на язвительные вопросы прокурора, они тут же опровергали заявления сидящих рядом на скамье подсудимых. Они внимательно прислушивались к тому, что говорил судья, тут же что-то быстро говорили сами, запинались и, в конце концов, замирали. Истощенные, запуганные, они смотрели в зал, словно впервые осознав, что здесь еще кто-то есть. Вот это было зрелище! Настоящий успех организаторов заседаний!»
Мрачная драма, разыгранная в Доме союзов, была менее кровавой, чем последующие показательные процессы Сталина. Только одиннадцать так называемых шахтинских саботажников были
«Было бы глупо полагать, что международный капитал оставит нас в покое. Нет, товарищи, это неправда. Классы существуют, и существует международный капитал, и он не может спокойно смотреть, как развивается страна, строящая социализм. Раньше международный капитал пытался свергнуть Советскую власть с помощью прямой военной интервенции. Эта попытка провалилась. Теперь он пытается и будет пытаться в будущем ослабить нашу экономическую силу с помощью невидимой экономической интервенции, не всегда явно, но вполне серьезно организуя саботаж, планируя всевозможные „кризисы“ в той или иной отрасли промышленности, тем самым обеспечивая возможность будущей военной интервенции. Все это неотъемлемая часть классовой борьбы международного капитала против Советской власти, о случайностях не может быть и речи.»
Те офицеры КГБ, с которыми Гордиевский беседовал спустя 50 лет после шахтинского процесса, признавали, что он был результатом шпиономании. Однако во времена Гордиевского КГБ все еще не мог официально этого признать. Даже в секретных материалах КГБ, составленных в 1978 году под руководством начальника Второго главного управления (контрразведка) Григория Федоровича Григоренко, говорится, без всяких на то оснований, что шахтинское дело было настоящим заговором. С приходом к власти Горбачева КГБ все еще продолжал настаивать на сталинской интерпретации шахтинского дела 1928 года. В рассекреченных материалах, опубликованных в 1979 году, говорится:
«Совершенно очевидно, что вредители, шпионы и диверсанты, которые выступили в конце 20-х годов единым антисоветским фронтом, представляли серьезную угрозу для развития социализма и укрепления оборонной мощи нашего государства. Разоблачение этой враждебной подпольной организации органами ОГПУ и его спецслужбами помогло партии и правительству сорвать планы международной реакции.»
В 1928 году эта теория заговоров воспринималась чрезвычайно серьезно, по-видимому, даже большинством офицеров ОГПУ, которые фабриковали доказательства для шахтинского процесса. Сталинская Россия пережила шпиономанию, которая охватила большинство европейских государств во время Первой мировой войны. В первые недели войны в лондонскую полицию поступали доносы на «многие тысячи» так называемых немецких шпионов. Ни один из этих доносов не имел под собой никаких оснований. «Шпиономания, — писал начальник столичной спецслужбы метрополии Бэзил Томсон, — приобрела характер страшной эпидемии, которая сопровождается страшными галлюцинациями, не поддающимися лечению.» До конца войны некоторые министры и часть общественности были убеждены в том, что срывы на производстве и другие происшествия, мешающие армии успешно вести военные действия, были результатом заговоров и вражеской подрывной деятельности. В нашумевшем в 1918 году уголовном деле по обвинению в клевете присяжных убедили в том, что немецкая секретная служба располагала «черной книгой», в которой значилось 47 тысяч имен сексуальных извращенцев, в основном занимающих высокие посты в Великобритании, которых шантажировали, с тем чтобы сорвать военные планы.
В начале Второй мировой войны Европой вновь овладела шпиономания. В 1940 году после захвата немцами Франции и Нидерландов, Британию охватил страх перед «Пятой колонной» вражеских диверсантов, который мало чем отличался от шпиономании времен Первой мировой войны. В докладе, составленном в июне службой внутренней разведки, говорилось: «Истерия по поводу „Пятой колонны“ приобретает опасные масштабы». Некоторое время даже Уинстон Черчилль и его начальники штабов считали, что необходимо осуществить «самые жесткие меры» для того, чтобы покончить с несуществующей на самом деле опасностью.
Миф об огромных отрядах «Пятой колонны», который будоражил умы в западных странах во время войны, а также «охота на ведьм» времен холодной войны, главным образом, за вымышленными коммунистами в Соединенных Штатах, возглавляемая сенатором Джозефом Маккарти, помогают понять, почему у Сталина возникла навязчивая идея об антисоветской подрывной деятельности. Но сталинская «охота на ведьм» значительно отличалась как по форме, так и по масштабам от того, что испытал Запад. Обеспокоенность Черчилля по поводу «Пятой колонны» вскоре прошла. Уже к концу 1940 года он приходит к выводу, что «поиски ведьм» не приносят ничего, кроме вреда. Во время холодной войны американская администрация была не инициатором, а скорее — одним из объектов маккартизма. Главным же «охотником за ведьмами» в Советском Союзе был сам Сталин.