Кидалы
Шрифт:
Мойра была голодна. Обычно ее завтрак состоял из грейпфрута без сахара и черного кофе. Но выпить ей хотелось больше, чем есть: два-три бокала чего-нибудь покрепче, чтобы взбодриться. А она могла позволить себе в день именно столько калорий и ни капельки больше.
Закрыв меню, она вернула его официанту.
– Только выпить, Аллен, – улыбнулась она. – Есть пока не хочется.
– Конечно, миссис Лангтри. Может быть, мартини? «Гибсон»?
– Пожалуй, нет. Что-нибудь покрепче. Скажем, «Сайдкар» – но только с бурбоном вместо бренди. И пожалуйста,
– Ну что вы! – Официант сделал запись в блокноте. – Для «Сайдкара» мы всегда берем «Куантро». Обмакнуть край бокала в сахар или нет?
– Нет. Полторы унции бурбона на унцию «Куантро» и кусочек лайма вместо лимона.
– Одну минуту, миссис Лангтри.
– Да, Аллен…
– Миссис Лангтри?
– Принесите мне все это в бокале для шампанского. И пожалуйста, охладите как следует.
– Разумеется.
Мойра смотрела, как он торопливо идет мимо столиков, и с трудом скрывала усмешку. Ну и ну! Неудивительно, что мир катится ко всем чертям, если взрослый мужчина, поддакивая, вертится в смешном костюмчике вокруг женщины, которая заказывает себе выпивку так, словно это дело всей ее жизни. Как же все так получилось? Где начало той кривой дорожки, заведшей человечество на запасный путь, где люди одной рукой смешивают себе выпивку, а другой бросают бомбы?
Она размышляла об этом, не облекая свои мысли в слова. Когда распадается связь времен, наибольшее значение придается наименее значимым вещам. Мойра это остро чувствовала.
В результате такого бардака все начинают создавать друг другу трудности без всякой причины. И хуже всего то, что с этим ничего нельзя поделать. Человек больше не может быть самим собой. Если женщина в таком месте закажет двойную порцию виски с «прицепом», ее наверняка попросят вон. Или если она захочет гамбургер с сырым луком.
Никто уже не может шагать по жизни под звуки собственной музыки. Сейчас ее даже невозможно услышать… И она тоже не слышит ее. Музыка, которая была внутри каждого человека и которая создавала порядок в окружающем мире, была утрачена. Утрачена вместе с грубоватым, но добрым, веселым и вдумчивым человеком, который научил Мойру прислушиваться к ней.
Коул Лэнгли (Линдси, Лонсдейл). Коул Фермер Лэнгли.
Принесли ее «Сайдкар», и она быстро сделала глоток. Потом, внезапно ощутив отчаяние, выпила сразу полбокала. Ей стало лучше. Теперь можно было думать о Коуле и не плакать.
Они с Фермером прожили вместе десять лет, десять самых лучших лет ее жизни. Это было похоже на бесконечное странствие, которое вряд ли бы пришлось по душе большинству людей, но это был свободный выбор, а не необходимость. Только так с Коулом и можно было жить.
В те дни они путешествовали на поездах. Они носили что хотели; Коул обычно ходил в спецовке или в хаки, а она – в льняном платье. Когда была возможность, Коул брал две кварты кукурузного виски в бумажном пакете. Вместо того чтобы сидеть в вагоне-ресторане, они таскали с собой еду, завернутую в газеты. И всякий раз, когда поезд останавливался, Коул вылезал купить
На двоих столько еды было многовато. Коул гордился этим изобилием, но сам был довольно привередливым едоком и мало пил. Он угощал соседей и делал это так, что никто никогда не отказывался. Коул знал верные подходы к людям – цитата из Писания, строчка из Шекспира, простая шутка. Через час путешествия все вокруг уже ели, пили и веселились вместе с ними. Коул заботился о людях так, словно они были кучей детишек, а он – их заботливым отцом.
В те дни другие женщины не чувствовали ненависти к ней.
Мужчины не смотрели на нее так, как сейчас.
Дружелюбие и способность заводить друзей были торговым капиталом Фермера. В конечном счете эти качества обращались в деньги, которые он получал в банках маленьких городов с помощью серий простых, но обезоруживающих операций. Однако он всегда рассматривал получение финансового вознаграждения как результат честного обмена. Вместо денег – того, в чем не было ни смысла, ни пользы, – он предлагал большие надежды и новые жизненные перспективы. И все делалось так, что никто и не видел истинной сути происходящего. Люди уходили ободренными и воспрянувшими духом.
А что еще им было нужно? Что может быть в жизни важнее, чем надежда и вера?
Больше года они жили на полуразрушенной ферме в Миссури величиной в шесть акров, на каменистой суглинистой земле, в простом деревянном доме с туалетом на улице. Лучше времени вместе у них не было.
Туалет был с двумя отверстиями, и иногда они проводили там целые часы. Они подсматривали за случайными прохожими, шедшими по изъезженной дороге из красной глины. За птицами, которые скакали по двору. Тихо разговаривали или читали старые газеты и журналы, которые грудой валялись в углу.
– Гляди-ка, Мойра, – говорил он, указывая на рекламу. – Цена мяса за последние десять лет выросла на двадцать три цента за фунт, а цена угля – на один с половиной. Такое впечатление, что продавцы угля решили уважить покупателя.
– Да. – Она не всегда знала, как ему отвечать, говорит ли он просто так или серьезно.
– А может, и нет, – продолжал он, – если вспомнить, что мясо обычно продается на фунты, а уголь на тонны.
Иногда она попадала в точку; например, когда Коул заметил, что четверо из пяти врачей принимают аспирин – и что она об этом думает?
– Пятому повезло, – ответила она. – Он единственный, у кого не болит голова.
Коул был очень ею доволен.
Их ужасно веселила реклама. Даже много лет спустя, глядя на какое-нибудь простое объявление, она могла от души расхохотаться.
Пропало желание?.. Устали от микробов?.. Научиться танцевать может каждый!
Даже сейчас ей было смешно это читать. Но теперь к смеху примешивалась горечь. С Коулом они смеялись по-другому.
Однажды он пытался вытащить журналы из-под низа стопки, стопка упала, и под ней обнаружилась маленькая деревянная коробочка с дыркой посредине. Детский туалет.