Кидалы
Шрифт:
Улыбка мгновенно исчезла с ее лица, и некоторое время оно было пустым и лишенным всякого выражения. Потом ее щеки залились румянцем, она опустила глаза и едва заметно покачала головой.
– Нет. Я не девственница.
– Нет? – Он был слегка разочарован.
– Нет. Уже давно нет. – В ее голосе появилась еле заметная дрожь. – Я теперь вам больше не нравлюсь?
– Не нравишься? Конечно, нравишься! Еще сильнее, чем раньше!
– Но… – Она робко улыбнулась, загораясь какой-то недоверчивой радостью. – В самом деле? Вы не смеетесь надо мной из-за такой важной вещи?
– А что
Счастливо рассмеявшись, она легла рядом и с веселым удивлением обняла его.
– Ну и ну, – сказала она. А потом, не сопротивляясь, пробормотала с радостью в голосе: – Но может, нам подождать, Рой? Я не стану больше нравиться тебе.
– Ты не можешь нравиться мне еще больше. – Он нетерпеливо пытался расстегнуть ее белую форму. – Как ты только снимаешь эту чертову штуковину…
– Но есть еще кое-что, о чем тебе надо знать, Рой. Ты имеешь право. Я не могу иметь детей, Рой. Никогда.
Он замер, но лишь на секунду. У нее была сложная манера выражать свои мысли, выворачивая их задом наперед и неправильно ставя ударения. Что ж, у нее не могло быть детей, и все это к лучшему, но все равно нужно было ее успокоить.
– А кому это важно, – хрипло, со страстью прошептал он. – Это нормально, это очень хорошо, что ты не девственница. Теперь давай не будем больше разговаривать, ради бога, и…
– Да, конечно, Рой! – Она с доверчивой готовностью прижалась к нему, сама направляя его жадные руки. – И я тоже хочу. И это твое право…
С нее слетела форма, потом нижнее белье. Извечная стыдливость, ее страхи, ее прошлое. В полумраке занавешенной комнаты она рождалась заново, и прошлого больше не было, только будущее.
Темно-красное клеймо все еще не исчезло с ее левой руки, но теперь это был просто шрам, полученный когда-то в детстве; время все сгладило, притупило воспоминания. Шрам больше не имел значения. Как не имело значения то, что за этим стояло, – стерилизация, потеря девственности, – потому что он сказал, что это не важно. И поэтому теперь шрам – несмываемая метка из концлагеря Дахау – ничего не означал.
13
Она вышла из ванной, уже стесняясь и надев нижнее белье; все еще залитая румянцем, теплая и светящаяся. Не забывая о своих обязанностях, она укутала его простыней.
– Я должна о тебе заботиться, – сказала она. – Теперь больше, чем всегда, ты стал для меня очень важен.
Рой с ленивой улыбкой смотрел на нее. Она милая, хорошая женщина, подумал он. И пожалуй, самая честная из всех, кого он знал. Если бы она не сказала ему, что она не девственница…
– Как ты, Рой? Тебе нигде не больно?
– Никогда не чувствовал себя лучше, – засмеялся он. – А чувствую себя я обычно неплохо.
– Это хорошо. Было бы ужасно, если бы я причинила тебе боль.
Он повторил, что чувствует себя великолепно; она именно то, что ему сейчас нужно. Она серьезно ответила, что и он как раз то, что ей нужно, и Рой засмеялся, подмигнув ей:
– Я тебе верю, милая. Давно у тебя было или лучше мне не спрашивать?
– Давно? – Она слегка помрачнела, в замешательстве склонив голову. – Ну, – сказала она, – это было…
– Не важно, – быстро перебил он. – Забудь.
– Это
– Там? – нахмурился он. – Я не… где это «там»?
С застывшей улыбкой на лице она стала рассеянно объяснять; глаза смотрели на него и дальше, сквозь него, куда-то за пределы этой комнаты. Создавалось впечатление, что она говорила о каких-то абстракциях, словно объясняла унылую и ничего не значащую теорему, едва ли достойную того, чтобы ее положения произносились вслух. Она словно читала сказку, в которой было столько кошмаров, что они накладывались один на другой; тема и сюжет не менялись, застыв неподвижно, ужас наслаивался на ужас, пока не проваливались вниз, увлекая слушателя за собой.
– Да, да, так и было. – Она улыбнулась ему, словно любимому ребенку. – Я была маленькая, лет семь или восемь. Они хотели определить наиболее ранний возраст, когда женщина может зачать, поэтому и делали это. Такое может быть очень рано, например даже в пять лет. Но они искали средний возраст. С моей мамой и бабушкой было иначе; им хотелось знать, какой старой может быть женщина. Моя бабушка умерла вскоре после начала эксперимента, а мать…
Роя тошнило. Ему хотелось встряхнуть ее, ударить. Взглянув на себя со стороны, так же как и она сейчас смотрела на себя со стороны, он почувствовал ярость и негодование. Вообще-то в мыслях он недалеко ушел от широко распространенной философии настоящего времени. Той, о которой везде говорят и пишут. Ханжеская скорбь и раскаяние в грехах, радостное отпущение их грешникам, неодобрительные и косые взгляды на тех, кто вновь об этом вспоминает. В конце концов, эти бедняги, бывшие друзья, стали теперь нашими союзниками, и отныне показывать по телевизору газовые печи было дурным тоном. Нельзя же осуждать весь народ. И что с того, если когда-то они это действительно делали? Разве стоит повторять ту же досадную ошибку? В конце концов, они тоже ненавидели коммунистов и, как и мы, хотели истреблять этих вонючих крыс по всему миру. И в конце концов, люди, оказавшиеся жертвами, сами накликали беду на свою голову.
Они были сами виноваты.
И она была сама виновата.
– Знаешь что, – он в гневе перебил ее, – я не хочу больше этого слушать! Если бы ты сказала мне все сразу, с самого начала, вместо того чтобы… чтобы я думал…
– Знаю, – ответила она. – Я плохо сделала. Но и я тоже думала о другом.
– Ну вот, – пробормотал он. – Пойми меня правильно. Ты мне нравишься, и я о тебе часто думаю, Кэрол. Именно поэтому я и спросил, это было для меня очень важно. Но я вижу, что ты могла меня неправильно понять, и я бы очень хотел все исправить. Но…
Почему она все еще смотрит на него, улыбаясь своей безжизненной улыбкой, словно ждет, что он заполнит ее пустоту жизнью? Он уже попросил прощения, извинился за то, в чем отчасти она была виновата сама. Но она все сидела и ждала. Неужели она действительно думает, что он изменит свой образ жизни, единственный приемлемый для него стиль существования, только лишь ради того, чтобы исправить свою ошибку? У нее на это нет никакого права! Если бы даже Рой мог дать ей то, чего она от него ждала и хотела, он бы не стал этого делать.