Кислород
Шрифт:
В то утро, уже третье с тех пор, как его мать увезли в больницу, Алек проснулся с мыслью устроить себе убежище в заброшенной беседке в саду. Будет куда уйти, когда все понаедут, уединиться с пьесой. С тех пор как он себя помнил, этой беседкой никогда не пользовались. Она была причудой Стивена — великолепный садовый сарай с одним окном, полками внутри и скамейкой снаружи. Дощатые стены скрывались в густых зарослях жимолости и плюща — возможно, именно благодаря этому живому каркасу строение до сих пор не рухнуло.
На крючке в коридоре он нашел кольцо с ключами и
А если бы Уны тогда не было? Ответа на этот вопрос он не знал. Как быстро и спокойно она все сделала! А когда приступы повторились — бьющая тело дрожь, которая, должно быть, чудовищно изматывала, — она послала его на кухню вызвать «скорую»; когда они сели в ее машину и поехали следом, она объяснила, что подобные приступы не редкость «в случаях, как с вашей матерью», что она почти ожидала этого и ничуть не испугалась, что дела почти всегда обстоят лучше, чем кажется.
В больнице ее положили в отделение интенсивной терапии. В последний раз он увидел ее мельком, когда санитары увозили ее на диагностику: рука уже подключена к капельнице, тело до подбородка накрыто красным одеялом. Уна пошла с ней, а другая медсестра указала Алеку на скамью, стена напротив которой была увешана плакатами о вреде курения, гриппе, презервативах. Он сел и стал ждать, наблюдая, как пациенты в халатах шаркают по коридору — в основном это были небритые пожилые мужчины — и посматривают на входную дверь, как будто ждут, что появится кто-нибудь, кто им посочувствует и скажет, что уже пора по-настоящему одеваться. Мимо торопливо прошла женщина с тележкой, полной замусоленных книг, и несколько крайне неприятных с виду врачей, моложе, чем Алек, со стетоскопами, которые обвивались у них вокруг шей, как священные змеи. За шторой слева плакал: ребенок и никак не хотел успокаиваться.
Таинственным образом, просидев там полчаса, он уснул, сидя на скамье, и проснулся оттого, что Брандо осторожно потряс его за плечо, а потом увел в другую, более спокойную и упорядоченную секцию больницы, где был его кабинет — простая, удобная для работы комната, небольшая, с окном, скрытым за жалюзи, и письменным столом с фотографией молодого человека, которому вручали какую-то грамоту.
— Наверное, вы пережили шок, — сказал Брандо, присаживаясь на краешек стола. Одет он был очень элегантно.
— Да, — кивнул Алек.
Он сам бы так не сказал, но это было правдой. Он словно стал свидетелем какого-то зверства, избиения.
— Я тепло отношусь к вашей маме, — сказал Брандо. — Она очень мужественный человек.
— Знаю, — ответил Алек.
Он хотел
— Пусть она побудет здесь. Попробуем убедить ее начать курс лучевой терапии, хотя, конечно, решение останется за ней. Я позвоню вам, когда ее состояние стабилизируется. И тогда вы приедете ее навестить. Согласны?
Вечером Уна по дороге домой заехала в «Бруклендз». Они сидели на кухне, пока не стемнело, она пыталась успокоить его, намекая, что может дать ему что-нибудь, что помогло бы ему прийти в себя. Рецепт. Таблетки. Она даже — очень недолго — подержала его за руку, как будто предлагая ему выговориться, но, хотя искушение и было велико, он не знал, с чего начать, какие слова говорить, и снова замкнулся в изматывающем душу, тупом одиночестве.
— Со мной все хорошо. Просто прекрасно. Спасибо.
Как только она уехала, он пошел в туалет на первом этаже и занялся мастурбацией, чтобы испытать всепоглощающий физический шок оргазма, а потом уснул мертвым сном, свернувшись калачиком в ногах кровати Алисы. Где-то ночью зазвонил телефон, но он не снял трубку. На следующий день он поднялся пораньше и занялся всякими мелкими делами: выбросил увядшие цветы, подмел террасу. Обнаружил банку пчелиного воска и часа два натирал стол в столовой, пока не заныли пальцы. Составил список покупок. Вручную постирал пару своих рубашек.
Когда он больше ничего не смог придумать, то пошел к стоявшей перед домом машине и сел в нее, зажав ключи в руке, пялясь сквозь ветровое стекло на тени, висящие между деревьями вдоль подъездной аллеи, словно призраки развешанного для просушки белья. В пятницу было то же самое, только в машину он ходил уже три или четыре раза, даже заводил двигатель, позволяя ему какое-то время поработать вхолостую, прежде чем выключить. У него в голове время летело, смешавшись со звездами и молчанием сломанного механизма. Он не заводил часы отца, и они начали бить вразнобой. Некоторые вовсе остановились. Дом становился тише.
Осборн напугал его, когда постучал по оконному стеклу беседки. Пару секунд они смотрели друг на друга, как будто не узнавая. Потом Алек вышел, и они пожали друг другу руки.
— Наверное, я не вовремя? — спросил священник. Дождь перестал, и на сверкающей каплями лужайке старинный хлам из беседки казался маленькой выставкой, рассказывающей о прошлом. Вот, например, старомодная датская мотыга, с которой его отец ухаживал за садом. Священник молча ее приветствовал.
— Сегодня утром я виделся с твоей матушкой, — сказал он. — Ей стало уже намного лучше.
— Вам сказали, когда она сможет вернуться?
— Точно — нет. Но уже скоро. Может быть, через несколько дней. — Он огляделся вокруг, ища, куда бы присесть, но на скамейке блестели дождевые лужицы, а кроме нее, сесть было некуда. Ему подумалось о том, как жалко он выглядит, бедняга. И хитрец.
— Ларри скоро приедет, — сказал Алек.
— Чудесно.
— Послезавтра.
— Ты встречаешь его в аэропорту?
— Да.
— В Хитроу, верно?
— Да. Он прилетает первым рейсом.