Китайские истории
Шрифт:
За время пребывания в Китае я научился тонко чувствовать незримые волны политического настроя моих хозяев. Я уловил мгновенно возникшую настороженность, граничащую с тревогой. Явно старик Бо Цзюй-И был у них не в почёте. Уж кто его знает, чем он провинился. Может, тем, что печатается на Западе. А может, тем, что жил слишком давно, и потому неясно, как он отнёсся бы к великим социалистическим свершениям. В общем, неважного
Но деваться некуда, я продолжаю с надрывом:
— Этот замечательный китайский поэт написал замечательное стихотворение о том, как он посадил замечательную орхидею, но вместе с ней взошла полынь.
Переводчик молчит, только недобро косит своим китайским глазом. Я говорю:
— Чего молчишь? Давай переводи.
Он отвечает по-английски:
— Какое это имеет отношение к дружбе и сотрудничеству?
— Когда закончу, тогда и узнаешь, — говорю я.
— Ну, вот когда закончишь, тогда и переведу.
Тут я окончательно понял, что влип. Подвёл меня китайский классик. Надо выкручиваться. Я говорю:
— Замечательный поэт Бо Цзюй-И, — говорю, — не знает, что делать: поливать орхидею или полоть полынь. Но мы с вами знаем, что делать. Мы должны немедленно выпить за нашу дружбу и сотрудничество, благодаря которым произошло успешное завершение!
Судя по длине перевода, я понял, что хитрый Шао Чжан отбросил всю эту двусмысленную лирику и перевёл одну последнюю фразу. Что тут началось! Китайцы мои вскочили, захлопали, стали трясти мне руку и поздравлять с тем, какой прекрасный и глубокомысленный тост я придумал. Лично мистер Ху говорит:
— Я, — говорит — всегда знал, что ты, Алекс, очень умный, просто это в глаза не бросается.
А вице-президент мой сказал так:
— Ты, Алекс, произнёс прекрасную речь. Хорошо, что никто из них ничего не понял.
Эпилог
Время мчит вперёд, время катится, как пелось в скабрёзной русской частушке.
Прокатились месяцы, прозвенел мой звонок, и пришло время насовсем прощаться с моими китайскими друзьями. И вот уже застенчивый юноша Шао Ли грузит меня вместе с чемоданами в свой неизменный джип и везёт в город, на станцию, отправлять в далёкий, неведомый западный мир. Как всегда, с нами в машине хитрый переводчик Шао
— Ну, что, — говорит один начальник, который поглавнее, — хочешь опять приехать в Китай?
Я говорю, что хочу. Я не лицемерю. Мне жалко расставаться с этими милыми людьми, в которых удивительно уживаются наивность и коварство, искренность и лживость. Несмотря на различие идеологий, между нами протянулась невидимая нить взаимной симпатии. Один начальник, в знак особого расположения, переходит на русский язык:
— Очень хорошо, товарищ, — говорит он, хлопая меня по колену. — Сегодня хорошая погода. Партия — наш рулевой.
Я, как могу, отвечаю по-китайски:
— Хэн хао. Сье сье. Цай тье. [1]
Им, конечно, проще. Они все учили в детстве русский язык, и основополагающие фразы из букваря навечно застряли у них в мозгах. Мы выгружаемся из джипа. Самый хилый на вид начальник хватает мой самый тяжёлый чемодан. Я знаю, что этот начальник — секретарь партийной организации, но я этого знать не должен. От нас, иностранных друзей с Запада, все старательно скрывают свою партийность. Такова инструкция свыше.
1
Очень хорошо. Спасибо. До свидания. (Кит.)
— Ше-хихияну, ве-хигияну, ве-кииману, лазман хозе, [2] — молюсь я про себя, переходя с китайского на иврит. — До каких дней я дожил! Партсекретарь тащит чемодан беспартийного еврея!
Я пытаюсь ему помочь, но тщедушный партсекретарь меня отпихивает.
— Здравствуйте, товарищ! — радостно выкрикивает он сквозь одышку. — Как поживаете! Мальчик и девочка идут в школу!
Меня грузят в положенный мне по чину мягкий вагон с засаленными сиденьями. Поезд гудит и трогается.
2
Спасибо, что я дожил до этого дня. (Еврейская молитва)