Клад
Шрифт:
– Но мы-то что у этих отнимаем?
– Они думают, что отнимаем, и все тут. По их понятию, клад принадлежит деревне, а мы с доном Лино их обираем. С точки зрения деревенских, мы их грабим.
«Скалолазы» поднимались все выше, и все лучше можно было разглядеть их лица и одежду. Кто был постарше и послабее, шли наискосок, козьими тропами, а самые молодые и отважные лезли на гору по прямой, цепляясь ногтями за камни. Один из них, совсем молодой, в ярко-желтом свитере, поднимался как спортсмен, без особого напряжения, словно шел по равнине. Время от времени он поворачивал голову, ободряя своих
Херонимо передернул плечами и повернулся лицом к своим помощникам.
– Через десять минут они будут здесь, – сказал он мрачно. – Мы не можем ни ускользнуть в Побладур, ни вообще уйти отсюда. Пусть они увидят, как мы работаем в яме. За чем мы приехали, тем и будем заниматься. И чтобы никаких драк, – он обращался теперь к Фибуле. – Слышишь, Сальвадор, – никаких драк. За всех буду говорить я, а ты, если тебе что взбредет в голову сказать им, ты скажешь это прежде мне. Но прежде всего – спокойствие. И будь я проклят, если нервы у кого сдадут и случится несчастье.
Пришедшие на площадь вместе с мужчинами женщины и те, что вышли из домов на крики и шум и держали детей на руках или за руку, задрали головы и подбадривали мужчин, которые лезли по скалам, словно на приступ, под предводительством парня в ярко-желтом свитере. У каштанов десятка полтора мужчин подождали отставших, и потом пошли все вместе, гуськом, обогнули крепостной холм и направились к дороге.
– Сейчас они все встретятся на огнезащитной полосе, в самом ее начале, – сказал Херонимо. – За работу!
Все четверо прошли к выкопанной доном Лино яме и разместились на огороженном веревками участке так, чтобы можно было видеть, что делается на огнезащитной полосе. Херонимо, печально глядя на все вокруг своими голубыми глазами, поминутно непроизвольно пожимал плечами, Фибула ругался сквозь зубы, а перепуганный Анхель настороженно, не отрываясь, смотрел туда, где начиналась огнезащитная полоса и откуда доносился однообразный рокот моторов. Над холмом, как и накануне, парила стая стервятников. Фибула, нахмурившись, несколько секунд следил за их маневрами.
– Поглядите, эта сволочь ведь ждет, – тихо сказал он и подмигнул.
– Заткнись, идиот! – вскинулся Анхель.
Вмешался Херонимо:
– Хватит! Беритесь за работу.
Краем глаза он приметил Репья, тот шел во главе колонны, рядом с парнем в ярко-желтом свитере; высокие, красиво очерченные скулы и чрезмерная худоба придавали парню восточный колорит. Следом за ними, отстав не более как на метр, шумно шли главные силы отряда; сельчане потрясали лопатами и косами с самым воинственным видом. Отряд громко топал по камням, отчетливо выделялся стук деревяшки Репья. Археологи, занявшись работой, делали вид, будто ничего вокруг не замечают, но, когда толпа подошла к ним и встала полукругом, Херонимо бросил вешку на землю и, распрямившись, заложил руки за спину. Не отрывая недовольного взгляда от Репья, он вполне дружелюбно сказал:
– Доброго
Никто ему не ответил. Вокруг разверзлось гробовое молчание, а сдерживаемая ярость Репья вносила в него трагическую ноту. Безбородое, дряблое, студенистое лицо Репья, жирное до самых кончиков хрящеватых ушей, опадало множеством складок на подбородок, непропорционально маленький, несмотря на дородность. Опершись всем телом на костыль, он левой рукой вытащил из охотничьей сумки грушу, оглядел ее со всех сторон, и так и эдак, а потом оторвал хвостик и длинным черным ногтем большого пальца осторожно отковырнул кусок и отправил в рот. В его размеренных движениях проступало наслаждение, которое испытывает кошка, глядя на пойманную мышь. С набитым ртом и не отрывая взгляда от изуродованной груши, он сказал:
– Вы что, читать не умеете? Не видели внизу объявления? Как еще с вами разговаривать?
– Мы не думали, что это к нам относится, – сделал наивные глаза Херонимо. – Мы сюда по закону приехали. Раскопки ведутся по приказу Мадрида.
Кусочек белой мякоти прилип к щеке Репья возле самого рта, и, когда тот говорил, прилипший кусочек то поднимался, то опускался, но не отваливался от щеки. Односельчане Репья, тяжело дыша, стояли у него за спиной, словно лишь ожидая, чтобы с губ его слетел приказ: «В атаку!» На одном из концов полукруга стоял и козопас, иссохший, почернелый, в буром берете, лицо его дергалось и недовольно кривилось. Репей отправил в рот второй кусок груши и, важничая, нагло заявил:
– А с чего бы этому самому Мадриду распоряжаться в чужом доме? Мадриду мадридово, а гамонесское – Гамонесу.
Одобрительный гул поплыл над толпой, а из задних рядов раздался чей-то звучный голос: «Правильно!»; но Херонимо с неистребимым упорством не сдавался, продолжал защищать свою правоту.
– В Мадриде находится министерство. – Он почти кричал. – Оно выдало нам разрешение на раскопки этого холма.
– Да пошел ты! – заорал мужчина в заплатанном вельветовом пиджаке, грозно размахивая мотыгой; вокруг зашумели.
Репей молча созерцал эту сцену, на лице его не отразилось ничего; он доел грушу, швырнул в сторону огрызок, и тут-то белый кусочек отлепился от его щеки. Осторожно вытащив из охотничьей сумки вторую грушу, Репей с заученной важностью повторил, как ритуал, все ту же операцию, но на этот раз, когда он вонзил свой черный ноготь в ямочку плода, по его пальцам потек сладкий сок, и он, прежде чем заговорить, облизал руку.
– И можно узнать, кто ж тебе дал это разрешение? – проговорил он наконец.
– Министр культуры.
– Да кто он такой, твой министр культуры, чтобы совать нос в наши дела? Слушай меня хорошенько: эти сокровища наши, нашей деревни, и без разрешения деревни здесь и сам Господь Бог рыть не будет.
Возбужденные выкрики покрыли его последние слова. Толпа потрясала лопатами, мотыгами, косами, а кто-то крикнул хриплым, надтреснутым голосом: «Репей, хватит разводить церемонии!»; но парень в ярко-желтом свитере, повернувшись спиной к археологам и словно умножившись, спешил унять, снуя по всему полукругу, расходившихся сельчан. Стало тихо, и тогда наставительно заговорил Репей: