Клан

Прозоров Александр Дмитриевич

Царевич проводил ходока до двери, выглянул, ткнул пальцем в единственного холопа, сидящего в комнате:

— Молодец, что смерда пропустил, не забуду. Коня ему верни, награду из моей казны получишь. А теперь боярина своего ищи, пусть ко мне идет немедля.

Тон царевича был настолько повелительным и уверенным, что оружный человек, приставленный к нему в стражи, послушно кивнул и выскочил из светелки. Иоанн вернулся к себе, остановился перед бюро, погладил кончиками пальцев рукописные строки:

— Ну, что же, хитроумный Одисей. Пора и мне познать, что такое быть царем без царства, войска и

подданных. И может ли разум мой беду сию перебороть и во власть реальную оборотить.

— Почто звал, Иоанн Васильевич? — судя по запаху вина и жаркого, холоп вырвал своего господина из-за пиршественного стола. Шитая золотом ферязь, кротовья шуба с длинными рукавами, сабля кривая на поясе… Нет, с саблей к князю Шуйскому простого боярина никто бы не пустил. Стало быть, пировал тот где-то в другом месте. Кремль большой, князей в нем несчитано, и у каждого свои святые, свои крестники.

— Слыхал я, боярин Кошка, племянница Анастасия у тебя есть, — улыбнулся царевич. — И сказывали, такая она красавица, что в жены Великому князю достойна, хоть и роду невеликого. Уж не ее ли заметил я намедни во время приема свенского? В красном углу, под образами стояла.

— Была на приеме племянница, — неохотно признал боярин, пока не понимая, к чему клонит его знатный подопечный.

— Красавица, — кивнул Иоанн. — Такой царицей быть впору. И вот что я скажу. Жениться я хочу на твоей племяннице. Люба она мне. С такой пред Богом обвенчаться не стыдно.

— Сего князь Шуйский не позволит, — покачал головой Кошка. — Род наш невеликий, с ними от века не роднился.

— Шуйский не позволит, — согласился царевич. — А вот я своею волей захотеть могу.

— Шуйский…

— Да знаю я, о чем ты думаешь, — приблизился к боярину шестнадцатилетний мальчишка, глядя прямо в глаза. — Знаю. Думаешь ты, что не сегодня-завтра живота меня Шуйские лишат и связываться со мной проку нет. Однако же помыслить ты об ином должен. Кем останешься ты после моей смерти? Боярином средней руки, коих на земле нашей славной тысячи. А коли племянница твоя женой моей, царицей станет — возвысится ваш род невероятно. Не появится более такой возможности, боярин, ни у тебя, ни у детей, ни у внуков твоих. Токмо я возвысить вас могу. И токмо живой. Думай, боярин Кошка. Один день тебе даю. Ежели без тебя с делом своим управлюсь — кол тебя ждет. С тобою — ждет тебя слава, а племянницу твою Анастасию — место рядом со мной на престоле. Вот таков мой сказ.

Боярин облизнул мгновенно пересохшие губы. Ему действительно было о чем подумать. И от принятого решения зависела судьба не только его, но и всего рода Кошкиных. Из никого стать царским родичем — это был приз, ради которого стоило рискнуть.

— А не обманешь, царевич?

— Слово у меня одно, боярин Кошка, — мотнул головой Иоанн, — и коли уж я его дал, нерушимым оно останется навеки. Славы лжеца мне не надобно. Один раз живу — и позором себя покрывать не намерен. К тому же… К тому же племянница твоя и вправду красавица редкостная.

* * *

Два последующих дня прошли для шестнадцатилетнего Иоанна в ужасающем томительном ожидании. Каждый стук, каждый выкрик, торопливые шаги мнились ему, как приговор: все раскрылось, и Шуйские бегут его убивать. Однако минула ночь, пролетел

день, и еще ночь — а он оставался жив. Ранним утром шестнадцатого января семь тысяч пятьдесят шестого года в дверь светелки тихо постучали, затем внутрь ступил боярин Кошка в сопровождении нескольких холопов при саблях и со щитами за спиной, низко поклонился:

— Кони ждут, Великий князь.

Иоанн поднялся, перекрестился. И решительно двинулся за ним.

Великий князь быстрым шагом шел по коридорам кремлевского царского дворца, окруженный свитой — впервые в жизни преданной, а не враждебной ему свитой. И никто из князей, служек, бояр не обращал на это внимание. Потому что довольно долго свита эта была его стражей. Раз куда-то ведут — значит, нужно.

Распахнулись двери золоченой темницы Иоанна — он полной грудью вдохнул морозный воздух, сбежал по ступеням крыльца, с необычайной легкостью взметнулся в седло. Два десятка кошкинских холопов окружили его, настороженно глядя по сторонам, кавалькада сорвалась с места — и никто до сего мига не заподозрил неладного, не попытался схватить Великого князя, не отдал команды запереть ворота кремля, перебить изменников. А между тем народу на площадях и улицах главной крепости страны оказалось неожиданно много, причем очень многие прятали под тулупами сабли и кистени.

«Холопы князя Бельского, — с облегчением понял Иоанн. — Значит, вырвался. Теперь меня Шуйским уже не взять. Опоздали».

«Бо-о-о-м!» — потянулся над городом глубокий голос главного колокола Успенской колокольни. «Бо-о-ом!» — возвещал он Москве о каком-то важном, судьбоносном событии. «Бо-о-ом!» — скликал он горожан к своим крестам.

Царевич сошел с коня перед распахнутыми, несмотря на трескучий мороз, вратами Успенского собора, шагнул внутрь. Увидел дядюшку — князь Бельский постарел страшно, сморщился весь, словно забытый на солнце огурец, под глазами висели бесцветные кожаные мешки. Но сами глаза сияли. Он все-таки выиграл, одолел всех врагов и теперь возводит на престол своего племянника.

— Венчается на царствие раб Божий Иоанн, сын Васильевич…

Обряд длился долго, часа два, не менее, и когда новый царь Всея Руси вышел из храма, на Успенской площади было не протолкнуться от собравшихся здесь людей. Прибежали и братья Шуйские, и вечно пьяный Телепнев. Стояли у палат Поместного приказа в окружении челяди, сверлили ненавидящим взглядом, но сделать ничего не могли. Потому что можно тайно морить царевича и понукать им, ако псом смердящим, но творить сие открыто никак невозможно. Люди кругом, люди, не бояре бесчестные. Не дадут в обиду помазанника Божьего, не подпустят ни убийц, ни тюремщиков. Сейчас все народ решал: кому верить, кого любить, кого защищать, а кого и карать.

— Радуется взгляд мой, видя вас, любимые чада мои! — прокатился над площадью молодой, срывающийся голос. — Я, милостью Божией, царь русский, отныне бразды правления в руки свои принимаю и первым делом повелеваю: дабы воеводы поместные суды чинили не корысти ради, а по совести своей, выбрать на местах старост доверенных одного от людей служилых, одного от людей черных. И старостам этим избранным на судах воеводских сидеть должно от часа первого до последнего, и ни единого приговора без их согласия принятым не считать!