Клетка
Шрифт:
— Проклятая «борода». Не один час потратишь, пока распутаешь. Ну, хватит о моих бедах. Это мелочи. Как твои дела? Выглядишь, как всегда, подтянутым и процветающим. Ты за рулем, поэтому выпивку предлагать бессмысленно, так?
— Да, спасибо, Джон.
— Зато ко мне это не относится. — Он жестом указал Гедди на кресло, а сам подошел к буфету, налил себе виски. Он был высокий, сильный, стройный, несмотря на возраст; с продолговатым лицом, которое время, увы, не пощадило, голубыми глазами — они скрывались под кустистыми седеющими бровями; сквозь поредевшие, почти белые волосы просвечивала розовая кожа.
Иногда, размышлял Гедди, полковник ему явно не нравился, однако случалось, в противовес неприязни к человеческим отбросам Арнолд глубоко, искренне сочувствовал Брантону — ведь тот был когда-то порядочным человеком, просто
— Итак, что привело тебя ко мне? — спросил Брантон, не оборачиваясь от буфета. — Боже, — кивнул он в сторону окна, — взгляни на этот сад! Платишь смотрителю целое состояние, а он только и делает, что курит в теплице. У моего отца на клумбах не было ни травинки и все лошади лоснились. — Он повернулся к Арнолду, улыбнулся и тень давно прошедшей юности мелькнула на его лице. — Вот так проходит все земное… Ну давай, выкладывай свои дурные вести. Или изменишь себе и поведаешь что-нибудь хорошее?
— Увы, нет. Речь пойдет о Саре.
— О Саре? — Брантон озадаченно поднял брови.
— Твоей дочери Саре. Или сестре Луизе.
— А-а… — Полковник сел на стол, пригубил виски и спросил: — Что она натворила или, наоборот, не сделала? А может, случай настолько серьезный, что придется пролить крокодиловы слезы? Изобразить скорбь и прочее?
Такой отклик Гедди не удивил. Стряпчий пожал плечами: «Нет, все не так просто. Ее угораздило забеременеть, и она сбежала из монастыря».
Брантон медленно покачал головой: «Согласись, это материнская кровь. Ладно, рассказывай по порядку».
Гедди передал ему содержание двух телефонных разговоров с отцом Домиником, а закончил так: «Наконец она сама позвонила настоятельнице, сказала, что здорова и в надежных руках, но где — не уточнила. Ты, естественно, должен обо всем этом знать».
— Почему «естественно»? — В душе Брантона по-прежнему ничто не шевельнулось. — Согласно юридической точке зрения, но никак не «естественно». Из соображений, давно устаревших, я дал ее матери свою фамилию, отпраздновал свадьбу по всем правилам, хорошо содержал жену. Где теперь эти деньги? М-да… Но в мужестве Саре не откажешь — надо же, удрала из монастыря. Да еще и забеременела. Что ж… все это гены. Ее мать могла лечь в постель с кем угодно, лишь бы это было ей на руку. Даже с Джорджио. Кстати, ему крышка. Несколько лет назад он хлебнул лишнего и слетел на хозяйском «Мерседесе» с дороги. — Джон ухмыльнулся. — Наверно, потому, что презирал «Мерседесы». Джорджио стоял только за «Роллс-Ройс». В общем, Сара — не моя забота. Что, цинично рассуждаю?
— Нет, на другое я и не рассчитывал. Но рассказать о случившемся — мой долг. Я же твой поверенный.
— Конечно, и спасибо тебе, Арнолд. Беллмастер знает? Она все же его дочь. Может быть, он о ней и позаботится? Из сострадания. Впрочем, вряд ли. Он такой же бесчувственный, как и я.
— Я пытался связаться с ним. Но он за границей. Пришлось оставить у секретаря записку.
Брантон осушил рюмку, тронул нос большим и указательным пальцами и медленно покачал головой: «Мой самый опрометчивый шаг в том, что я влюбился в мать Сары и женился на ней. Мною просто воспользовались. За меня, тогда лишь капитана Джона Брантона, обещал похлопотать сам Беллмастер. В те времена он служил в военном ведомстве. И помахал перед носом соблазнительной приманкой. Сулил сделать меня бригадным генералом. И не без оснований. Но стоило мне клюнуть, как он обо всем забыл».
— Условия контракта Беллмастер выполнил. А больше тебе официально ничего не обещали, — но Гедди знал, дело обстояло не совсем так. Беллмастер мог выхлопотать для Брантона многое. И теперь может. Впрочем, получить леди Джин Орестон и хороший брачный контракт в придачу — одно это могло вскружить голову молодому капитану артиллерии. «Давай обручимся! С разлукой простимся. Но чем заплатить за кольцо?» — так, кажется, у Кэрролла… За кольцо заплатил Беллмастер и Брантон до сих пор таскает его в носу.
— Значит, мне никто ничего не должен, так, что ли? — Брантон встал и пошел наполнить рюмку вновь. — Ладно, спасибо за новости. Но для Сары я ничего не хочу, да и не могу сделать. Она сама должна отвечать за себя. Как я уже говорил, у нее в жилах течет материнская кровь, хотя Саре никогда не стать такой двуличной ведьмой, какой была леди Джин. Пусть сама
Гедди возвращался домой, когда в небе уже заблистал Сириус, а обочину посеребрил ночной морозец. «Интересно, — размышлял он, — как откликнулся бы Брантон, если бы узнал, что Беллмастер и леди Джин исковеркали жизнь и мне, всеми уважаемому Арнолду Гедди, стряпчему из Челтнема, члену окружного суда, который вроде бы только и должен наслаждаться мелкими прелестями и почетными обязанностями своего положения?» Увы, ночной пляж в Почитано и звонок на другое утро положили этой идиллии конец, когда виновница всему — женщина, чей облик он недавно безуспешно пытался вспомнить, — еще спала, а лучи раннего солнца превращали море за окном в живую бирюзу и аметист. «Государство, выбирая слуг, их убеждениями не интересуется. Лишь бы они служили ему верой и правдой», — сказал когда-то Оливер Кромвель. И был прав, хотя имел в виду совсем иное государство. Гедди оно не предоставило возможность ни выбрать, ни даже высказать свои взгляды. Просто приказало. Лишь склонившись над женщиной поцеловать ее на прощанье, Гедди понял — она мертва.
Сара Брантон лежала в постели без всякой надежды заснуть — слишком много мыслей вертелось в голове. Днем она столько раз испытала давно забытые радости, скромные удовольствия и вольности, что сейчас и не помышляла о сне, а перебирала их в памяти, словно в спешке собранные с морского берега камешки, которые теперь нужно внимательно осмотреть, ничего не упуская. Одежда и все остальное, что она купила, было прилежно разложено на диване. Фарли — Сара еще не решалась называть его по имени (всему свое время) — заехал в банк и снял со счета деньги. К радости Сары, вопреки ее предложению пойти пропустить стаканчик в кафе, пока она ходит по магазинам, он остался с ней и в следующие два часа ни разу не выказал скуки или нетерпения. «Меня все продавцы знают, — объяснил он. — Со мной вас не обсчитают. К тому же мне нравится торговаться». Его и впрямь все не только знали, но любили и уважали: Сара, шедшая рядом с Фарли, вызывала лишь доброжелательное любопытство, ни одного косого взгляда не поймала она. На обратном пути сделали большой крюк, чтобы отобедать в ресторане вдали от моря. Владелица и ее муж встретили Фарли радостными возгласами и бурными объятьями; здороваясь с Сарой, они улыбались, окидывали ее оценивающими взглядами, но понравилась она им или нет, понять было невозможно. «Я слыву одиночкой. Вот они и ломают голову, что это за красавица со мной», — потом пояснил он — простодушно, шутливо, но у Сары слезы кольнули уголки глаз. Красавица! После восьми лет затворничества она уже разучилась думать о внешности. Считала себя лишь одной из монахинь в часовне, что сидели, преклонив колени, склонив головы, и смиренно молились.
За едой Фарли рассказал немного о себе; говорил, как всегда, легко, в подробности не углублялся, не пользовался любопытством Сары, чтобы представить себя в выгодном свете. Отец его отслужил на флоте и стал разводить чай в Кении. И он, и мать уже умерли. У него не было ни сестер, ни братьев, только горстка дальних родственников в Англии. Там он и учился, на каникулы летал в Африку, в армию пошел в Кении. О дальнейшем рассказывал неохотно, заметил лишь, что много путешествовал, свободно владеет тремя или четырьмя языками и «… не заработал денег, о которых стоило бы говорить. Нет у меня ни ясной цели, ни желания чего-то достичь». Он одарил Сару некрасивой, но искренней улыбкой.