Клевые
Шрифт:
— Это кто ж тебя так уделал, что враз на вторую группу инвалидности влетел? — поинтересовался участковый.
— Там, в справках все есть, — коротко отозвался человек.
— Сами знаем, как эти справки делаются, да еще в зоне, — ухмыльнулся гость.
Но мужик не отвечал.
— А ваши подельщики где? Живы?
— Не знаю…
— Разве не в одной зоне отбывали? Как я слышал, всех троих увезли на Сахалин в одной клетке…
Егору не хотелось говорить с непрошенным гостем. Но тот словно не понимал.
— Не знаю, что с вами делать? В Москве с такой статьей
Егор разгадал игру гостя, но не поддержал. Терпел молча.
— Так что делать будем? Придется отправить вас в провинцию! В глушь. Где вы не будете представлять опасность для окружающих, — остановился перед постелью. — Десяток лет там поживете, как на карантине. И если все будет без нарушений, обратитесь с ходатайством в министерство. Может, тогда разрешат жить в Москве.
Серафима, подслушивавшая под дверью весь разговор, не выдержала, вошла встревоженная.
— Куда это Егора увезти хотите?
— В Воронеж или Псков. Куда согласятся принять. Таково положение. Общее для всех.
— Пощадите его! Ведь калека он! Какая опасность от лежачего? Егор во двор не выходит. Чем может помешать? Да и кому?
— Я понимаю, сочувствую. Но правил и указаний не нарушаю.
— Да кто его увидит? Он отсюда, из спальни, не выходит. Нескоро поправится. Дайте хоть на ноги поставить! — заплакала мать, добавив — Изувечили человека, так и этого им мало! Добить хотят…
— Я ни при чем! Он сам во всем виноват. Раньше надо было думать. К чему приводит дурная молодость. Нечего теперь заходиться! — грубо оборвал участковый Серафиму.
— Не плачь, мать! Не участковый решает мою судьбу. И на него сверху имеется свое начальство! — не выдержал человек.
Участковый прищурился, криво усмехнулся:
— Ну что ж, посмотрим! — потянулся к документам Егора, но тот цыкнул зло:
— Ксивы оставь! Не тронь! Сам знаю кому их отдам!
Участковый отдернул руку. И не прощаясь вышел из комнаты.
— Что ж делать, сынок? Этот изверг деньги хотел. За взятку он самого черта в собственном доме пропишет! Теперь ломаться станет, цену набивать! Втрое дороже возьмет! Уж лучше б ты молчал. Без тебя договорились бы с ним! — плакала Серафима.
Егор стал одеватья.
— Куда ты вздумал пойти?
— К начальнику милиции.
— Сама схожу. Не высовывайся. Только испортишь все. Мы с Тоней попробуем уломать. Ты сиди дома. Иначе увидят тебя ходячим, тут же из дома своего выселят. А и сумеешь ли дойти! Им же не докажешь, что из последних сил добрался!
Егор задумался. Хотел позвать сестру, выглянул в коридор. Увидел, как Нинка, облапив участкового, придавила его к стене и уговаривала сладким голосом:
— Ты ж мой плюгавенький! Наплюнь ты на работу! Давай по- иеселимся от души! Давно тебя не видела! Почему не возникал иль другую заклеил? Пошли!
— Да я по делу приходил, к хозяину! — слышал Егор через приоткрытую дверь.
— Зачем он тебе?
— Выселить надо!
— Егора? К чему! Оставь
— Я ему гонора поубавлю! — вскипел участковый.
— Ну и зря! Свою выгоду посеешь! Иль не видишь навара для
себя?
— Какого? — удивился участковый.
— Теперь не ты, а он будет с хахалей навар трясти. И тебе све- | м I ься не придется! Этот и за нас, и за себя сорвет!
— Куда ему, лежачий! От щелчка свалится.
— Не все время в постели валяться будет! Мы его живо на ходули вздернем. К делу пристроим, чтоб даром не канал!
— Погрызлись мы с ним…
— Помиритесь. Куда деваться? Всем дышать надо. Я улажу, если надо! Ради тебя на все согласна, мой козлик упрямый! — щебетала баба.
Вскоре она увела участкового из коридора, а Егор, закрыв дверь, рассвирепел:
— А говорили, что все на выезде работают? Превратили дом в бардак!
— Чего кипишь? Он единственный, кого впускают в комнату. Другим туда хода нет! Этот, случалось, выручал.
— Налог ему платите?
— Бывает! Зато по первому звонку появляется, когда клиенты с норовом приходят, — опустила голову мать.
— Это как понять?
— Когда девок бить хотят. Вызываем. Он клиентов забирает. Сам с ними разбирается. Их трясет. Те ему свой положняк дают, чтобы не сообщал никому, где их сгреб, потом и с нас берет свою долю за помощь.
— Эх, мать, до чего дожили! — упрекнул Егор.
— Да разве я иль Тоня в том виноваты? Самим уж ничего не нужно. Особо я! Уж умереть пора. Алешку жаль было. Другого выхода не подвернулось. Хотя искали. Не с жиру бесимся. Лишь бы продержаться! И ты не суди нас! Это все равно, что выживанием упрекнуть. Самим, особо поначалу, и горько, и гадко было. Но… Посмотрели вокруг, кто из соседей чем занят, как добывают кусок хлеба. И, скажу тебе, не легше нашего! Все в спекулянты подались… Только называются иначе. На что Свиридовы слыли порядочными людьми, теперь видеозаписями занялись. А какие записи? Смотреть стыдно. Наши девки того не знали. Посмотрели, будто университет закончили! А сосед хвалится, что у него кассеты с записями этими из рук рвут. Но мне сознался, что от внуков прячет их…
— Он же в Пироговке преподавал! — вспомнилЕгор.
— Да, врачей готовил. Только и его нужда достала! Зарплата совсем крохотная. А и ее не платят. Посидели в голоде и решились на записи. Теперь старик-профессор сам сознался, что и не предполагал, как можно прокормиться, не работая головой. Стоит совесть потерять. А за нее теперь ничего не купишь. Только сдохнуть с нею! Мертвому она тоже без нужды, едино — обуза. Поди и на том свете осмеют, что выжить не сумел, оберегая то, чего нигде не потребуют… Конечно, твой отец согласился бы живым в могилу лечь, чем так жить! Но ведь и похоронить не на что было б! Все страшно! И засыпать, и просыпаться жутко. Помню, мы с Алешкой нашли на помойке полведра картошки. Кто-то выбросил старую. Молодая уже продавалась. Так к нам с десяток стариков кинулись. Чтобы отнять. Всем жрать хотелось. Мы убежали. Успели. Иначе разорвали б в клочья. Так оно повсюду!