Клиент

Гришэм Джон

– И у тебя самый лучший адвокат в мире, – произнесла она строго в без улыбки, дожидаясь подтверждения.

– Совершенно верно, – согласился Марк.

Она одобрительно кивнула и направилась к раковине.

– Что же такого вы могли там видеть?

Марк пил чай и смотрел на седой пучок. Может статься, что ему долго и нудно придется отвечать на вопросы. Лучше сразу положить этому конец.

– Реджи не велела мне распространяться об этом. – Он принялся за второй кусок хлеба.

– О, Реджи всегда так говорит! Но мне ты можешь рассказать. Все ее ребятишки делятся со мной.

За последние сорок девять

часов он здорово поднаторел в тактике допросов. Не отвечай сразу. Потом задай свой вопрос.

– А она часто привозит сюда детей?

Мамаша Лав сняла кастрюлю с плиты и немного подумала.

– Может, пару раз в месяц. Ей хочется их как следует накормить, вот она и привозит их. Иногда они остаются ночевать. Одна маленькая девочка целый месяц жила. Такая жалкая. Ее Андреа звали. Суд отнял ее у родителей, потому что они поклонялись Сатане, приносили в жертву животных и все такое. Она была такой печальной. Жила наверху, в бывшей спальне Реджи, и очень плакала, когда пришла пора уезжать. Просто сердце мне надорвала. Я сказала Реджи: “Больше никаких детей”, но Реджи делает то, что хочет. А знаешь, ты ей действительно нравишься.

– Что же случилось с Андреа потом?

– Вернули родителям. Я каждый день за нее молюсь. Ты в церковь ходишь?

– Иногда.

– Ты хороший католик?

– Нет. Это такая маленькая, ну, я не знаю какая, церковь. Но не католическая. Наверное, баптистская. Мы не часто ходим.

Мамаша Лав озабоченно слушала. Она была глубоко поражена, что он не знает, в какую именно церковь ходит.

– Может, я возьму тебя с собой в свою церковь? Святого Луки. Очень красивая. Католики знают, как строить красивые церкви.

Он кивнул, но не нашелся, что сказать. В мгновение ока она забыла о церквах и вернулась к духовке, открыв дверцу и изучая содержимое с сосредоточенностью доктора Гринуэя. Затем что-то пробормотала про себя, из чего можно было заключить, что она довольна.

– Иди и вымой руки, Марк, там, в конце холла. Теперь дети редко моют руки. Иди-иди. – Марк запихнул остаток хлеба в рот и пошел следом за Эксл в ванную комнату.

Когда он вернулся, Реджи уже сидела за столом и просматривала почту. Мамаша Лав открыла духовку и достала оттуда посудину, покрытую фольгой.

– Запеканка, – сообщила ему Реджи с явным предвкушением удовольствия.

Мамаша Лав пустилась в описание краткой истории блюда, одновременно нарезая запеканку огромными кусками и большой ложкой раскладывая ее по тарелкам. От сковородки шел пар.

– В моей семье этот рецепт передавался из поколения в поколение, – говорила она, глядя на Марка, как будто того безумно интересовало происхождение запеканки. Ему бы поскорее получить ее на тарелке. – Мы привезли его с собой. Я умела ее печь в десять лет и часто это делала. Отец очень любил. – Реджи подняла глаза к потолку и подмигнула Марку. – В ней четыре слоя, и в каждом разный сорт сыра. – Она выложила идеальные квадраты запеканки на каждую тарелку. Четыре сорта сыра перемешались и вытекали из макарон.

Зазвонил телефон, и Реджи сняла трубку.

– Давай, Марк, ешь, – сказала мамаша Лав и торжественно поставила перед ним тарелку. Потом кивнула в сторону спины Реджи. – Она может проговорить сутки. – Реджи то слушала, то что-то тихо бросала в трубку. Яснее ясного, для их ушей это не предназначалось.

Марк

отделил вилкой большой кусок, подул, чтобы немного остыло, и осторожно отправил в рот. Он жевал медленно, наслаждаясь вкусом мясного соуса, сыра и неизвестно еще чего. Даже шпинат казался божественным.

Мамаша Лав смотрела на него и ждала. Она налила себе вторую рюмку вина и застыла, не донеся ее до рта, в ожидании приговора рецепту ее прапрабабушки.

– Замечательно, – оценил он, потянувшись за вторым куском. – Просто замечательно. – Он ел запеканку один раз в жизни, когда мать вынула пластмассовый контейнер из микроволновой печи и подала ее на ужин. Замороженная “запеканка Свенсона”, или что-то в этом роде. Он запомнил резиновый вкус. Ничего общего с тем, что он ел сейчас.

– Значит, тебе нравится, – с удовольствием произнесла мамаша Лав, отпивая глоток вина.

Он кивнул с полным ртом к ее удовольствию. Она сама начала есть.

Реджи повесила трубку и повернулась к столу.

– Надо съездить в город. Полицейские только что забрали Росса Скотта за кражу из магазина. Он в тюрьме, плачет и зовет мать, но они не могут ее разыскать.

– Вы надолго уходите? – Марк на мгновение прекратил работать вилкой.

– На пару часов. Ты кончай ужин и погости у мамаши Лав. Потом отвезу тебя в больницу. – Она похлопала его по плечу и быстро вышла.

Мамаша Лав молчала, пока не услышала, как завелся мотор машины. Потом спросила:

– Что же вы все-таки там видели?

Марк положил в рот еще кусок, пожевал, запил чаем. Она ждала.

– Ничего. Как вы это делаете? Просто замечательно.

– Ну, это старый рецепт.

Она пила вино и минут десять рассказывала ему, как делается соус, потом перешла к сырам. Марк не слышал ни слова.

* * *

Он покончил с персиковым компотом и мороженым, пока она убирала со стола и загружала посудомоечную машину. Он еще раз сказал “спасибо”, в десятый раз повторил, что было очень вкусно, и встал. Даже живот заболел. Он сидел более часа. В трейлере они обычно управлялись с ужином за десять минут. Обычно они ели что-нибудь, разогретое в микроволновой печи, с подносов, сидя перед телевизором. Дайанна слишком уставала, чтобы готовить.

Мамаша Лав с удовлетворением посмотрела на его пустую тарелку и отправила его в гостиную: пусть посмотрит телевизор, пока она убирает со стола. Телевизор был цветной, но без дистанционного управления. Никакого кабельного телевидения. Над диваном висела большая семейная фотография в толстой деревянной рамке. Мистер и миссис Лав сидели на маленьком диванчике, в какой-то фотостудии, а около них стояли два мальчика в тугих воротничках. У миссис Лав были темные волосы и чудесная улыбка. Мистер Лав был на добрый фут выше, сидел он прямо, не улыбался. Мальчики стояли напряженно, явно чувствуя себя неуютно в накрахмаленных рубашках и галстуках. Реджи сидела в самом центре, между родителями, радостно улыбаясь. Она явно пользовалась всеобщим вниманием и получала от этого удовольствие. Ей было лет десять-одиннадцать, столько же, сколько и Марку, и она была такой хорошенькой, что у Марка перехватило дыхание. Он не мог отвести глаз от ее лица, а она, казалось, смеялась над ним. Маленькая озорница.