Кликуша
Шрифт:
– Крепко ты его любишь, подруга! Так и светишься вся! – пропела Прасковья, обнимая подругу за плечи.
Машка кивнула, покраснела еще пуще, а потом наклонилась к Прасковье и зашептала ей на ухо:
– Я, Проська, сегодня в лес из-за него собралась. Вот как люблю! Да боюсь одна-то идти, нечисть на Купалу по лесам разгуливает.
Машка закусила губу, а потом схватила Прасковью за руку.
– Пойдем со мной, подруженька? Я знаю, ты не испугаешься, как другие трусихи!
– Да зачем же тебе в лес? – удивленно спросила Прасковья.
– Я цветок папоротника
– Ой, дурная! Какой еще цветок папоротника? Кто только не искал его! Выдумки это все, Машка! Сказочки! – засмеялась Прасковья, – Пошли лучше венки на воду пускать. Вон, девки уже песню гадальную затянули.
Над рекой и вправду стихли крики и смех, влюбленные парочки разошлись по кустам, чтоб вдоволь намиловаться, а одинокие девушки присели в круг, расплели косы и запели песню. Песня была красивая, звуки нежных девичьих голосов неторопливо текли над темной рекой. На душе у Прасковьи отчего-то стало тоскливо.
– Ой ты речка-реченька
Берега пологие,
Ты скажи мне, реченька,
Подскажи, родимая,
Найду ли сердцу милого,
Смелого и сильного,
Кто полюбит душеньку,
Душеньку-голубушку.
Ой ты, речка-реченька,
Воды во тьме плещутся,
Подари ты девице
Крепкую любовь.
Чтобы сердцу миленький,
Ко мне пришел родименький.
Покажи мне, реченька,
Друга моего…
Девушки допели, а потом пошли к реке, загадочно улыбаясь друг другу. В глазах каждой из них теплилась надежда. Зайдя в реку кто по колено, кто по пояс, они по очереди стали класть венки на темную воду. Прасковья внимательно наблюдала за ними, ей было интересно, кому река сегодня покажет суженого. Но Маша все теребила ее за руку, шептала страстно в ухо:
– Цветок папоротника любое желание исполняет! Может неземным счастьем наделить, а может – любовью бесконечной. И самое главное! Он может сделать так, чтобы красота твоя не увядала! Красота не увянет, значит, и муж не разлюбит!
Прасковья строго взглянула на подругу, Маша смотрела на нее умоляющим взглядом.
– Красота, говоришь? – усмехнулась Прасковья
– Угу. Красота-то, Проська, даже у тебя не вечная. Бабий век ох как короток!
Маша взяла ее за руку и слегка потянула на себя. И Прасковья не выдержала, махнула рукой.
– Ладно, пошли, Машка. Все равно венок на воду мне пускать ни к чему – у меня жених есть, и свадьба на носу. А нечисти я и вправду не боюсь. Пошли!
Они взялись за руки и торопливо зашагали прочь от темной реки и от горящих костров.
– Только имей в виду, Машка, мне от твоего папоротника ничего не нужно! Себе красоту и любовь проси, если найдешь цветок. Тебе нужнее. А я просто из интереса схожу.
– Проська, правильно про тебя говорят, что ты огонь-девка! – восторженно выдохнула Маша.
Прасковья засмеялась и потянула Машу за собой в лес.
***
Прасковья бывала раньше ночью в лесу, но никогда прежде ей не было так страшно, как сейчас. Чего именно она боялась – она и сама не могла понять. Машке о своем страхе она ничего не говорила, но и справиться с ним не могла – шла вперед, пробираясь через пни и спутанные ветви деревьев, и дрожала.
Не зря молодых девок мамки пугают, что на Купалу по лесам ходить нельзя – нечисть гуляет, простоволосых, беззащитных девиц губит. Даже сама лесная чаща была не такой, как всегда, так казалось Прасковье. Лунный свет разгонял мрачную тьму, но длинные, корявые ветви деревьев качались из стороны в сторону и натужно скрипели, словно хотели схватить Прасковью и Машу за длинные волосы. Ветер шептал девушкам что-то жуткое на непонятном языке, и все кругом было наполнено стонами и странными шорохами. Прасковье то и дело мерещились скользящие между деревьями тени, и она боялась их, хоть и была не из пугливых.
– Маша, чего-то боязно мне. Пойдем обратно, – окликнула она подругу, – вон и луна, того гляди, за тучу зайдет. Ничего не увидим и заблудимся в темноте.
– Пришли уже, Проська, не бойся! – радостно прошептала Маша, – вон он, папоротник-то.
Девушка указала рукой в сторону большого оврага, дно которого заросло папоротниками. Ажурные листья были до того пышными и густыми, что создавали видимость мягкого зеленого омута. Казалось, можно было прыгнуть и плыть по папоротнику. Оставив Прасковью, Маша побежала к обрыву.
– Стой, Маша! – крикнула Прасковья, – Стой! Обрыв очень крут! Сорвешься!
Маша резко остановилась, не добежав пары шагов до края.
– Тише, Проська! – обернувшись, шикнула она, – теперь нужно ждать. Стой, где стоишь, да не шуми!
Какое-то время девушки стояли, не шевелясь, а потом где-то в чаще леса раздался вой, да такой жуткий, что Прасковья вся похолодела, задрожала.
– Все, Машка, пошли отсюда! Не нравится мне все это, – прошептала она, обхватив себя руками и оглядываясь по сторонам.
И снова ей почудилась чья-то черная тень, скользящая между деревьями.
– Машка! Пошли сейчас же, а не то я одна уйду! – яростно прошептала Прасковья и направилась к подруге.
Но тут на дне оврага зажглась ярко-желтая искра. Маша подпрыгнула, закружилась вокруг себя и прошептала восторженно:
– Вот! А ты не верила! Это же цветок папоротника распускается! Огнем сияет!
Маша подошла к самому краю, и глянула вниз. И вдруг ноги ее соскользнули с обрыва, и она, с громким визгом, кубарем полетела вниз. Когда тело ее с глухим стуком ударилось о землю, крик оборвался, и над оврагом повисла странная, гнетущая тишина.