Клин
Шрифт:
Между тем у продолжающего медленное движение вездехода начал опускаться нос. К счастью, я хотя бы сумел понять, что еще немного — и машину засосет в трясину. Со мною внутри. Может, это было бы для меня и не самым плохим выходом — точнее, исходом, — потому что за утопленный вездеход Анна и Серега меня точно убили бы, и, думаю, даже Штейн внес бы в этот процесс свою лепту; однако инстинкт самосохранения — сиюминутного, а не отсроченного — оказался сильнее логики. Но и та все же продолжала работать. Во всяком случае, я догадался выпрыгивать из тонущей машины не через дверцы — иначе все равно оказался бы в трясине, — а решил выбраться через люк и прыгать
Едва я высунулся в люк по пояс, началось нечто странное: нос вездехода стал вдруг задираться кверху. Сначала я подумал, что от паники начинаю терять ориентацию в пространстве. Ведь если что-то тонет, то оно никак не будет при этом двигаться вверх. А вездеход именно это и делал. От непонимания происходящего я застрял в люке, позабыв о том, что еще пару мгновений назад собирался срочно покидать «тонущее судно».
Теперь у меня создалось впечатление, что вездеход что-то выталкивает снизу. Но что могло толкать его из болота? А может, содрогнулся от страшной догадки я, это делает не «что-то», а «кто-то»?!.. Может, лысое чудище с бородой из щупальцев вовсе не погибло под гусеницей вездехода, как я понадеялся, а продолжает с ним свои тяжелоатлетические упражнения? Но почему же тогда оно не вязнет в трясине? Или же здесь для него достаточно мелко?..
Я, насколько смог, перегнулся вперед, но крыша кабины мешала мне заглянуть непосредственно под гусеницы, и того, что — или кто — их поднимает, я увидеть не смог. Не смог в тот момент. Но не успел я еще собраться с новыми мыслями, как увидел впереди, метрах в пяти от носа вездехода, поднимающийся из болотины купол. Вернее, так мне показалось сначала. Я даже подумал, что из трясины поднимается некий аппарат, что-то вроде подводной лодки. Разумеется, это было откровенно идиотской идеей, но именно такая ассоциация пришла тогда в мой мозг первой. Но когда «купол» приподнялся повыше, я понял, что это всего-навсего пузырь. Правда, размер этого «всего-навсего» даже по самым скромным прикидкам вряд ли был меньше десяти метров в диаметре. А еще пузырь оказался очень красивым. Он переливался всеми цветами радуги в постоянно меняющихся сочетаниях, отчего сразу напомнил мне своих «младших сородичей» — обычные мыльные пузыри.
Я знал, что из болот выходит в атмосферу так называемый «болотный газ»: пропан, бутан, метан — не помню точно, но мы это даже проходили в школе. Однако я был абсолютно уверен, что такие гигантские пузыри этот газ никак не мог образовывать. Отсюда несложно было сделать вывод, что передо мной не что иное, как очередная аномалия Зоны. А сделав такой вывод, я с предельной ясностью осознал, что еще мгновение-другое, и оболочка «мыльного пузыря» не выдержит веса вездехода, прорвется, и тогда… Что именно произойдет тогда, мне вовсе не хотелось узнавать. И я сделал единственное, что мог сделать в той ситуации, — схватился за пулемет и надавил на спусковой крючок.
В следующий миг я разом ослеп, оглох и ощутил такой удар, что был стопроцентно уверен: я развалился на части. А еще через миг я почувствовал невесомость, что лишь подтвердило мою уверенность в собственной гибели — обидно лишь было осознавать, что марксистско-ленинское учение оказалось ложным, отрицая существование души. Впрочем, что я тогда осознавал? До того ли мне было? Неужели я что-то мог соображать и анализировать в те недолгие мгновения полета? Не знаю. Возможно, и мог. Вероятно, как это порой рассказывают
Как бы то ни было, в момент удара о землю зрение ненадолго вернулось ко мне, и последнее, что я запомнил перед тем как окончательно погрузиться во тьму, была лежащая возле моего лица оторванная голова лысого гиганта, агонизирующие щупальца которой, извиваясь и подергиваясь, изо всех сил пытались дотянуться до меня.
Глава шестнадцатая
Смерть сталкера, рождение сталкера
— Федька!.. Фёдор! Что с тобой? Ты жив?! — Голос брата долетал до меня словно сквозь толстый слой ваты.
Я хотел ответить ему, что, конечно же, нет, что невозможно оставаться живым, будучи разорванным на кусочки. Но сказать я ничего не смог. И то, как бы я это сделал, если мои легкие — или что там от них осталось — отделяли от гортани десятки метров?
Странным, правда, было то, что я продолжал ощущать боль во всех растерзанных частях моего тела. Или это была… как ее там?.. фантомная боль?.. Но разве душа может воспринимать в принципе какие-либо ощущения бывшей своей физической оболочки?
Я попробовал открыть глаза. В конце-то концов, подумал я, душа ведь тоже должна что-то видеть. Иначе я категорически против такой «жизни после смерти» — неподвижной, слепой, да еще и наполненной болью. Причем вечной болью. Это что же получается, я попал в ад? Когда же я успел так нагрешить?.. Вероятно, уже здесь, в Зоне… Ах, да, действительно, я ведь убил этого гада Мурзилку…
Мне стало ужасно обидно, что из-за какого-то бессовестного негодяя я должен теперь испытывать вечные муки. Настолько обидно, что я застонал и открыл глаза. Правда, я тут же вновь захлопнул веки от резанувшего по глазам света и головокружительной мутной карусели, саданувшей по мозгам острой болью. Вроде бы я успел заметить в этой яркой мути склонившееся надо мной грязное лицо двоюродного брата.
И точно, я опять услышал его голос, тревожный и радостный одновременно:
— Живой!.. Анна, сюда, быстро! Федька жив! Вколи ему что-нибудь срочно!..
На какое-то время я вновь провалился в беспамятство. А когда очнулся снова, с удивлением осознал, что, оказывается, вовсе не умер. Мало того, я понял, что по-прежнему представляю собой единое целое. Очень болезненное, но единое. Правда, следующей моей мыслью было вспыхнувшее в мозгу сомнение: так ли уж я цел, как мне представилось? Вдруг не хватает руки, ноги, или еще какой отнюдь не лишней для моего молодого организма детали?.. Невзирая на боль, опасаясь открыть глаза, я принялся лихорадочно ощупывать себя. Вроде как все было на месте. Правда, до ног ниже колен я дотянуться не смог. Пришлось все же раскрыть глаза и приподнять голову. Я увидел мои родненькие ножки и, застонав и от боли, и от радости вместе, опять уронил ее на землю.
— Что? Что такое? — засуетился сидящий возле меня на корточках Серега.
Я хотел было пожаловаться брату на боль, но вспомнил вдруг то, от чего эта боль показалась мне такой ерундой, такой мелочью, что она и впрямь почти что исчезла. Крепко зажмурившись, я простонал:
— Я… утопил вездеход…
Я ожидал всего чего угодно — крика, обидной ругани, даже ударов, но только не того, что услышал:
— Чей?.. — изумленно спросил брат. — На тебя напал кто-то еще, кроме этой раздавленной твари?..