Клин
Шрифт:
— Ничего и никуда я втыкать не буду, но обещаю выстрелить прямо в сердце, после того как вы нам расскажете, что с вами случилось.
Я разинул рот, не веря собственным ушам. Анна собирается убить человека?!.. И говорит ему об этом так спокойно, будто всего лишь обещает налить сто грамм?..
Однако раненому ее слова, похоже, понравились. Он даже улыбнулся. И произнес уже вполне твердым голосом — подействовал, видимо, укол:
— Это дело. Хотел было сам, да кишка тонка оказалась. Так что спасибо, коль не шутишь. Первый раз вижу такую правильную
Анна без слов сбросила с плеч рюкзак и достала начатую бутылку водки. Откупорила, поднесла к губам мужчины горлышко. Тот, приподняв голову, сделал несколько судорожных глотков и, откинувшись, выдохнул:
— Эх, хороша жизнь!.. Теперь бы курнуть еще…
— Не курим, — отрезала, убирая в рюкзак бутылку, девчонка. — Теперь ваша очередь, рассказывайте.
— А что рассказывать? Меня парни Картоном звали, вот и стал теперь картоном, бля…
— Почему Картоном? — не сдержал я неуместного любопытства.
— Потому что плоский, — по-прежнему глядя только на Анну, ответил мужчина, лицо которого от лекарства и выпитой водки приобрело почти нормальный цвет. — А раньше так звали, потому что везде, где мог, картон подбирал — книжки подшивать. Читать люблю, ёптыть!.. — ощерился он, блеснув фиксами. Похоже, Штейн и впрямь угадал насчет зэка.
— Не выражайтесь, — сказал я. — Здесь все-таки женщина!
— Ты, что ли?.. — скосил на меня глаза бандит. — Заглохни, тошнотик.
— Я, — легонько пнула его в бок Анна. Даже не пнула, всего лишь коснулась носком ботинка. Но раненый сразу зашипел и вновь побледнел.
— Зачем… так-то?!.. — вскинулся Штейн. — Анна! Это же… человек!..
— Еще тошнотик… — скривился то ли от боли, то ли от брезгливости Картон. — Человек здесь только один — эта баба. Остальные — грязь.
— А ты? — спросил молчавший до сих пор Сергей.
— Я уже никто.
— Рассказывайте, — нахмурилась Анна. — Хватит демагогии.
— Я стану говорить только с тобой, грязь пусть засохнет и отвалится.
Девушка снова пнула бандита, на сей раз чувствительней. Он опять зашипел, как масло на сковородке.
— Анна!.. — снова подался вперед Штейн.
Девчонка резко повернулась к ученому. Ее лицо побелело, кулаки сжались.
— Что? — процедила она сквозь зубы. — Нравится, когда тебя называют грязью?.. Тогда делай, что он сказал: засохни и отвались!
— Мужики, — сурово глянул на нас со Штейном Серега, — пошли, отойдем.
— Но как!.. — замахал руками ученый.
— Я сказал: пошли! — рубанул брат.
Штейн больше не стал ничего говорить, лишь пожал плечами — дескать, ну, коли так — я умываю руки — и, не оборачиваясь, зашагал вслед за Сергеем назад, к оставленным мешкам с оборудованием. Я тоже пошел за ними. Но меня почему-то так и подмывало обернуться; непонятно отчего, но я сильно беспокоился за Анну, словно безногий бандит лишь притворялся калекой, а потом, как только мы отойдем, он вытащит из земли специально закопанные ноги, вскочит на них и набросится
Глава двадцать первая
У цели
Мы уселись возле мешков на поваленное дерево. Серега снял с плеч рюкзак и достал вдруг оттуда бутылку водки. Сделал пару глотков и протянул ее Штейну. Ученый снова пожал плечами, но водку взял. Глотнул он совсем символически, поморщился и сунул бутылку мне. Я машинально ее взял, но пить, разумеется, не стал. Когда я возвращал водку Сергею, он усмехнулся, но быстро спрятал усмешку и одобрительно кивнул.
Мы так и сидели, не обронив ни слова, минут, наверное, двадцать, пока сухой щелчок выстрела не заставил нас вздрогнуть. Я, во всяком случае, даже подпрыгнул. Неужели этот безногий урод все-таки дотянулся до автомата?!..
Но уже намереваясь броситься к безрассудно оставленной нами девчонке, я за деревьями увидел ее саму, идущую в нашу сторону.
— Анна!.. — охнул я. — Неужели она в самом деле его…
— Разумеется, — спокойно произнес Сергей. — Она честная девушка, сдержала слово.
— Но она же… убила безоружного!..
— Молокосос!.. — презрительно процедил брат. — Она оказала смертельно раненому последнюю милость. Ты хоть можешь себе представить, что это значит для того, кто умирает и никак не может умереть от адской боли?.. И что это стоило ей, девчонке?.. Даже провоевавшим четыре года мужикам не всегда такое было под силу… — Серега резко замолчал и снова потянулся вдруг к рюкзаку, но потом махнул рукой, сплюнул и отвернулся.
А я вроде бы и понимал, что он сказал все абсолютно верно и правильно, но в душе у меня все равно ворочалось что-то тошнотворно противное и липкое. Настолько противное, что меня опять вывернуло — хорошо хоть на сей раз я успел отбежать.
Я вернулся к Сергею и Штейну одновременно с Анной. Девушка, глянув на меня, на мгновение свела брови. Неужели почувствовала мое осуждение? Да нет, вряд ли, — скорее, была недовольна, что я в одиночку куда-то отходил. Но говорить лично мне она ничего не стала — объявила всем нам:
— Надо похоронить. Штейн, принеси лопаты.
Ученый недовольно дернулся. Хотел, видимо, задать сакраментальный вопрос: «Почему я?» Однако сдержался, коротко кивнул, встал и зашагал назад к вездеходу.
На его место устало опустилась Анна.
— Рассказал что-нибудь дельное? — посмотрел на нее Сергей.
Девчонка кивнула.
— Рассказал. Но это потом. Закопаем его — тогда.
Говорила она короткими, скупыми фразами, будто речь давалась ей с трудом, а то и причиняла боль. И вообще, девушка выглядела безмерно усталой, словно весь день разгружала вагоны. Вероятно, мой двоюродный брат был прав — то, что сделала Анна, стоило ей очень-очень многого. Мне стало ужасно стыдно за свое возмущение, и я очень порадовался тому, что Анна этого не слышала.