Клинок Шарпа
Шрифт:
– О, простите! – он перевел взгляд на Хогана. – Может, пойдем его искать?
Хоган кивнул на кровоподтеки и огромную шишку, выросшую на голове Харпера:
– Болит?
– Чертовски ужасно, сэр. Как будто какой-то ублюдок пытается выцарапать мне мозги. Но жить буду, – Харпер повернулся и направился вверх по улице.
Хоган пристроился рядом, с трудом поспевая за здоровяком-сержантом:
– Не особенно-то надейся, Патрик, – ему не хотелось этого говорить, но сказать было нужно. – Его подстрелили, но хирурги его не видели. Скорее всего, он похоронен вместе с британцами.
Харпер
– Его вообще не хоронили, сэр. Сейчас, наверное, сидит в постели и требует завтрак. По утрам он чертовски несдержан на язык.
– Ты, наверное, меня не услышал. Не было у них британских офицеров с пулевыми ранениями, – Хогану не хотелось расстраивать Харпера, но сержант был непоколебим.
– А вы искали, сэр?
– Да. Везде: в офицерских палатах, в операционных, среди мертвых во дворе.
– А палаты для нижних чинов, для рядовых?
Хоган пожал плечами:
– Сержант Хакфилд искал тебя, и Шарпа он не видел. Да и с чего бы ему там быть?
Харпер потер лоб, пытаясь справиться с приступом боли:
– Значит, офицеров не было?
Хоган с сожалением посмотрел на Харпера: похоже, тот, наконец, понял.
– Прости, Патрик, не было.
– Ну, ясное дело. Приятель-то наш был без куртки, а они, разумеется, судили по шрамам у него на спине.
– Как ты сказал? – Хоган остановился так резко, что чуть не налетел на водоноса, спешившего к ним с кожаным бурдюком в надежде, что майор купит стаканчик-другой.
Харпер повторил:
– Он оставил куртку лейтенанту, разве не так? Очень уж жарко было. А хирурги должны были видеть его спину: она ж такая же, как моя, – и Шарп, и Харпер были высечены, эти шрамы останутся с ними навсегда.
Хоган выругался в адрес отсутствующего лейтенанта Прайса, забывшего сказать про зеленую куртку Шарпа. Надежда снова замаячила перед ним, и он в два прыжка взлетел по ступеням колледжа. Они пошли по палатам рядовых, и Хоган уже представлял себе лицо капитана, когда тот их увидит: вот он облегченно вздыхает, шутит, что его в который раз приняли за рядового, да еще за француза. Но Шарпа нигде не было. Они дважды обшарили каждую комнату, но обитатели их не походили на Шарпа. Харпер вздохнул:
– Может, он проснулся и сказал, кто он такой?
Но санитары только отрицательно качали головами: никаких офицеров, и на обслуживание никто не жаловался. Надежда исчезла. Даже Харпер сдался:
– Я, конечно, могу еще выкопать британцев...
– Нет, Патрик.
Один из санитаров, помогавший им в поисках, все еще бродил среди раненых. Он поглядел на Хогана и неохотно спросил:
– Действительно серьезная рана, сэр?
Хоган кивнул.
– Может, поискать в хозяйстве Коннелли, сэр?
– Что?
Санитар указал на маленькую дверь в дальнем конце двора:
– Мертвецкая, сэр. В подвале.
Они прошли прямо по траве под тентами, все еще раскинутыми вокруг колодца, и Харпер потянул дверь на себя. В лицо им пахнуло смрадом, нестерпимым запахом гноя, крови, рвоты, грязи и смерти. Внизу загорелся огонек, слабый, неверный, на них воззрилась огромная туша.
– Кто там еще?
– Свои. А ты кто?
– Коннелли, ваша честь, сержант. Не будете ли так добры сменить меня?
–
Коннелли слегка покачнулся и дохнул ромом:
– А вы ирландец будете?
– Буду, непременно. Так ты знаешь такого?
– Шрам, говорите? У них у всех шрамы. Они ж солдаты, а не доярки, – Коннелли захрипел и тяжело опустился на лавку, махнув рукой в сторону маленького зарешеченного окошка. – Там вон один ирландец есть, у него как раз пуля в животе. Патриком себя кличет. Час назад был жив, но долго не протянет, такие долго не живут. – Хоган спустился ниже, и пьяный толстяк-сержант обнаружил на нем офицерский мундир: – Боже, да ведь это офицер, будьте уверены! – он поднялся на ноги и вскинул руку в салюте, быстро перешедшем в неопределенный взмах рукой: – А здесь у нас исключительно хорошие парни. Они знают, что умирать надо с достоинством, да. Не могут поприветствовать офицера, как полагается, сэр, но дело свое знают.
Харпер мягко усадил Коннелли обратно на лавку и, взяв со стены факел, двинулся осматривать подвал. Хоган следил за ним и чувствовал, что надежда превращается в абсолютное ничто: уж очень неподвижно лежали тела, помещение напоминало склеп.
Харпер, согнувшись в три погибели под низким потолком, подносил факел к каждому из раненых. Сначала он пошел налево, в самую темную часть: все лица здесь были бледны. Кто-то спал, кто-то был уже мертв. Попадались и такие, кто смотрел на проходящего человека с факелом, не в силах высказать теплившуюся в глазах надежду на помощь, на чудесное исцеление. Многие дрожали под одеялами: лихорадка прикончит их, если раны не сделают этого быстрее.
Харпер и представить себе не мог, что кто-то в этой комнате смог бы выжить: в мертвецкую приносят только безнадежных. Тот толстяк, сержант Коннелли, кажется вполне приличным: большая часть смотрителей мертвецких просто отлынивала от исполнения своих обязанностей, другие в конце концов совали себе кинжал между ребер, не в силах вынести бесконечные стоны и рыдания беспомощных, как дети, умирающих. Харпер несколько раз останавливался и стягивал сырые одеяла с лиц, чувствуя запах смерти. У дальней стены он повернул, двинувшись в лестнице, где стоял Хоган.
– Что-нибудь нашел, сержант? –донесся взволнованный шепот майора. Харпер не ответил.
Наконец он остановился возле человека, чье лицо было закрыто, а ноги сведены вместе и вытянуты, как у трупа. Харпер откинул одеяло, открыв темные волосы, потом потянул на себя второе, но человек вцепился в край, не давая открыть лицо, и Харперу пришлось силой разжать ему пальцы.
Глаза человека были красными, лицо – бледным, щеки ввалились, волосы взмокли от пота и сочащейся по стене воды. Харпер не мог уловить дыхания, но пальцы еще не похолодели. Ирландец тронул шрам на щеке, но глаза лишь бессмысленно уставились в пустоту, туда, где ночью копошились крысы. Харпер произнес так нежно, как только мог: