Клуб «Алиби»
Шрифт:
С маленькой приподнятой платформы, служившей сценой в клубе «Алиби», ее слышали все. Вот что нравилось ей в этом месте: когда она открывала рот, весь мир умолкал. Она усаживалась на табурет в центре и пела.
— Странно, — пробормотал Спатц себе под нос, глядя на нее сквозь клубы сигарного дыма, напоминавшую статую в круге света, — Жако нет. Он всегда ошивается рядом, когда она поет. Фон в галстуке и фраке. Интересно, он что, заболел?
— Он мертв, — решительно сказал Эмери Моррис, — Я пришел сюда, чтобы рассказать вам об этом. Мертв в квартире на Рю Риволи. Я сам его видел.
— Один?
— Нет.
Это признание многого стоило Моррису, и мгновение Спатц не мог понять, что произошло. У юриста в Париже была репутация острожного человека. Эмери Моррис был чрезвычайно уважаем и непоколебимо надежен. У него была жена, жившая где-то на окраине, и он не пил даже за здоровье друзей. Никаких сексуальных связей. Никакого намека на чувство юмора. Спатц прощупывал слабости людей, с которыми он встречался, и предположил, что у Морриса отсутствует воображение.
Жако — огонь кабаре, беззаботный гомосексуалист. Найден мертвым вместе с американским юристом. Спатц натужно улыбнулся.
— Я в шоке.
— Вы знаете, кем он был, — жестко продолжал Моррис, — жалким маленьким извращенцем — …он брал деньги за то, что…
— По правде говоря, я удивлен, что американцы тоже в его вкусе. Несмотря на все эти плетки и жестокости, Жако был снобом. Я полагаю, это ваш человек убил его?
Глаза Морриса за изящными очками в проволочной оправе блеснули.
— Может быть, наоборот. Это грязное дело и мы должны любой ценой сохранить его в тайне от газетчиков. С этими новостями о войне, слава Богу, самоубийство гомосексуалиста — явно не материал для первой полосы.
— Но ваш мертвый юрист?
Моррис понизил голос.
— Вот почему я пришел поговорить с вами. У нас проблема.
К тому времени, как она закончила петь, его уже не было, и Мемфис так и не заметила, как он ушел: яркий свет слепил ей глаза, и она не видела ни людей, ни накрытых столов вокруг. Она пела около часа, затем выпила бокал шампанского — и оно обожгло ей горло, вот уж совершенно неподходящий для вокалиста напиток, но бокал так элегантно смотрелся в ее руке, и к тому же работал на имидж. Он поболтала с завсегдатаями, скользя между столиков, она не хотела смотреть на Рауля за ее спиной, который, должно быть, был в ярости от нетерпения, его голова была заполнена расписаниями поездов. Она проклинала Жако за то, что он предал ее; она должна была пойти домой пораньше и там все начнется снова: Рауль, который хочет убежать, Рауль, который пугает ее. Рауль.
На ее плечо легла чья-то рука — но это был ни Спатц, ни ее муж, это был Ан Ли — водитель-вьетнамец, которого она держала за его экзотичность и важность в изящной униформе. Он поклонился, извиняясь.
— Мистер Рауль взял машину. Он сказал, чтобы я отдал Вам это, мадам.
Она выхватила у него листок бумаги, торопливо посмотрела в него. Дома в Теннеси были люди, которые осмеливались говорить, что она даже не умеет читать, но второй муж Мемфис научил ее, и она все время училась, все время читала; она говорила по-французски и читала парижские газеты. Сегодня вечером ее глаза немного устали
«Детка, Жако мертв, у двери полицейский, если мы окажемся замешаны в этом деле, нам никогда не уехать из Парижа. Детка, закрой клуб и возьми деньги, когда завтра утром откроется банк, потом расскажи всем, что мы надолго уезжаем в отпуск, потому что Мемфис Джонс не будет петь для немцев. Встретишься со мной в Марселе как можно скорее. Я буду ждать в отеле Англетер.
Р.»
Она раздавила бумажку каблуком.
— Возьми большую кошку, — сказала она Ан Ли, — и езжай домой. Сегодня вечером Мемфис будет веселиться до упаду.
Глава третья
Салли Кинг лихорадило. Майская ночь была холодной, и она позволила Максу Шупу зажечь для нее сигарету, пока он сажал ее в такси. Теперь машина тряслась по улице Сент-Оноре, и пепел падал прямо на шелк. Салли это не волновало. Она больше никогда не наденет этого платья от Скиапарелли: она ненавидела его ярко-розовый цвет, его рои жучков, непристойные, как тело Филиппа в его последний момент; пепел был чем-то вроде траура.
Макс заплатил водителю, чтобы он отвез ее обратно к ней домой, но в темноте бурливших улиц, где толпы людей несмотря на поздний час все еще отчаянно пробирались в южную часть города, Салли вдруг ощутила острый приступ клаустрофобии. Признаки истерии и отчаяния, которые она заглушила стаканом бренди в каморке у консьержки, теперь снова пытались выбраться на поверхность. Она закрыла глаза и закурила, стараясь прояснить голову.
«Мы подозревали, что Филиппа кто-то беспокоил, — сказал Макс Шуп в той проклятой комнате над внутренним двором, в котором пахло горелой колбасой и плесенью. — Филипп вел себя странно. Он везде подозревал заговор. Может быть, это потому, что он сам чувствовал себя виноватым».
Она постаралась совместить этот образ с тем Филиппом, которого она помнила, постаралась вспомнить последний раз, когда она видела его — два дня назад, когда он энергично шел через площадь Восге. На подстриженных деревьях только начинали появляться листья, где-то кто-то упражнялся в пении сопрано, и голос закручивался изящной спиралью над старой площадью, отдаваясь эхом в куполообразных арках. Он пробежал несколько метров до того места, где она стояла, обнял ее, не беспокоясь о том, что кто-нибудь увидит. «Весна в Париже, — воскликнул он. — Кто сказал, что сейчас война?»
Филипп виноватый? Филипп подозрительный?
Она ничего не сказала Шупу о записке, которую прислал ей Филипп, о встрече с сотрудником фирмы. Даже Салли было ясно, что он провел это время совсем по-другому. Воспоминания о его распростертом теле, о ярком и твердом пенисе, о застывших глазах, смотревших куда-то позади нее, — все это не давало ее разуму покоя. Сигарета в руке задрожала.
— Главное, — сказал Макс, — это скрыть правду от его родителей. Уилсон Стилвелл судья в городе Криссейк. Ни тени скандала — ради его семьи. Ты будешь сопровождать тело домой?