Клуб маньяков
Шрифт:
– Как я рада, что мы с тобой в одной лодке, – переварив услышанное, прижалась ко мне супруга. Глаза ее светились любовью. – А что касается семейного подряда... Ты знаешь, я давно об этом думала... Но как наши к этому отнесутся? Они могут подумать, что мы решили выйти из игры. А второе правило клуба запрещает прекращение членства под страхом смерти...
– Ты прекрасно знаешь, как надо поступить, – улыбнулся я ободряюще, – ты же у меня умненькая.
Мне надо было вести себя крайне осторожно. Вера – весьма неглупый человек, у нее в голове не мозг живой (и потому путаный), а кремниевый
– Ты что имеешь в виду? – настороженно посмотрела на меня моя половина.
– Надо их всех, мм... того...
– Убрать?
– Нет, не убрать, а насладиться их смертью... Но Лешку я бы оставил, хороший парень, да еще молодожен. Ну, может быть, Марину еще оставить. А остальных под корень и с удовольствием.
– Ты понимаешь, что говоришь? – искренне возмутилась Вера. Ноздри ее трепетали. – Они же мои верные друзья! Мы всем клубом желудь у калитки сажали и клялись над ним, что будем вместе навеки!
Корявый дубок, вылезший из желудя был уже высотой метра в два. Вера оберегала его от тетки, боявшейся, что лет через пятьдесят он будет затенять ее клубничные грядки.
– Ну и жди, пока Емельян с очередной длинноногой не вляпается! Ты же знаешь, он не Дмитрий Карбышев, и даже не Зоя Космодемьянская. И на первом же допросе с пристрастием выдаст всех вас с потрохами...
– Выдаст... – опечалившись, согласилась Вера. – Он такой...
– Вот видишь! А у тебя Наташа растет. Меня вместе с тобой, скорее всего, посадят, посадят за недоносительство. И каково ей будет с бабушкой жить? А фильм вчера про женскую зону видела? Видела, какие девицы там сидят? А что такое ковырялка ты знаешь?
– Что такое ковырялка? – испугалась Вера.
– Эта такая мощная бабень. Точнее женщина с пальцами подлиннее и покрупнее. Ей ноготь на указательном палец выдирают, а когда ранка заживет, парят его, умащивают, чтобы нежным был, как пенис. А потом она этим пальчиком своим удовлетворяет ударниц камерного труда...
Вера не хотела удовлетворяться таким оригинальным способом. И ковырялкой не хотела быть. Это я понял по ее виду. Виду нахохлившегося воробьеныша.
– Ну, что? – продолжал я ковать, пока горячо. – Согласна свой клуб терминировать?
– Да... Выхода нет. Но только кроме Леши надо еще Маргариту с Викешей оставить. Они нам пригодятся.
– Заметано. А с кого конкретно предлагаешь начать? Кто у вас там самый вредный?
– Митька. Он фактический наш руководитель...
– Серый кардинал?
– Да. Его у нас Великим инквизитором зовут. Он по глазам мысли читает. И убирает неблагонадежных...
– А Емельян? Как он позволил кому-то выше себя забраться?
– Емельян умный и практичный. Ему удобно, что всю грязную работу за него Ворончихин делает.
– Грязную? Это ты, маньячка, называешь убийство грязным делом?
– Ты ничего не понимаешь... Понимаешь, бежать на работу и прогуливаться по парку – это две разные вещи. Так и убивать со вкусом и неторопливо, это совсем не то, что просто устранять.
– Ну, есть, наверное, какие-то нюансы и различия... Тебе лучше знать. Но давай в случае с Ворончихиными соединим приятное с полезным?
– Давай... Только ты сам все придумай. Я себя Иудой чувствую... Предательница малодушная. И Лариска меня любит.
– Не волнуйся! Я постараюсь придумать что-нибудь такое, чтобы и Лариска, и Митя остались довольными...
Глава 5. Черные обои. – Палач – не жертва. Палач приходит убивать... – Тот, кто умрет первым, не сможет насладиться. – Матч маньяков. – Только непродвинутые живут вдвоем...
Вечер при свечах. Черные обои. Дмитрий Александрович настоял на черных. Лариса хотела красные. Мебельная стенка черного дерева. В – ней круглый аквариум с застывшими золотыми рыбками. Посередине комнаты узкий длинный стол. Крепкие дубовые стулья с высокими спинками.
Мы сидим пара напротив пары. С наших слов хозяева знают, что жертва появится ровно в двенадцать. Глаза у них горят огнем вожделения. Дмитрий, потирая руки, посматривает на старинные высокие маятниковые часы.
«Еще целых пятнадцать минут!» – думает он, наслаждаясь каждой секундой сладостного ожидания.
Его жена, Лариса Владиславовна, сидит рядом. В ее руках общая тетрадка в коричневом коленкоровом переплете. В тетрадке стихи. Она, шевеля губами, перечитывает плохо запомнившиеся строки. Волнуется.
Мы с Верой сидим расковано. Вера тепло разглядывает подругу. Видно, что она старается запомнить ее милый облик на всю жизнь.
Я понимаю ее. Перед тобой сидит человек, приговоренный тобою к смерти. И он в отличном настроении, он предвкушает чужую смерть, а ты уже видишь эти глаза мертвыми, эту кожу, кровь с молоком, серо-желтой. И главное, ты видишь на ее лице предсмертное выражение, будущее предсмертное выражение.
О, это предсмертное выражение! В нем – все. И не успевшая раствориться в холоде смерти радость предвкушения чужого конца, и ужас первого взгляда в небытие, и удивление коварно обманутого простака, и страх перед тобой, оборотнем. И самый крепкий в мире бетон окоченения.
А я пью шампанское. Они все не пьют. У них дурная наследственность и гены алкоголизма. У всех троих. А я пью полусладкое. Мне можно. Мой дедушка умел бутылку портвейна растягивать на весь день. Ну, не на весь день, конечно. Часов на шесть. И с балконов, как Верин дядя не падал. И не пропал в неизвестном направлении как отец Ларисы. И не отморозил, как отец Дмитрия, свои почки.
И потому я пью с легкой душой. Здесь, в логове маньяков, я – сторонний наблюдатель. Я придумал комбинацию, которую легко и с блеском осуществит Вера. Осуществит и будет мне благодарна. За то, что внушил уверенность, за то, что предоставил возможность действовать самостоятельно. Она тайком пожимает мне руку. Смотрит так, что я понимаю: смерть Ворончихиных – для нас с ней не главный пункт сегодняшнего действа. Не самый захватывающий и не самый приятный.