Клянусь!
Шрифт:
Я у президента должностей не просил. Хотя мне бы он это позволил, простил. Сам же он ничего не предлагал. Наверное, хотел иметь под рукой не только не связанных с ним общим прошлым, но к тому же ещё и молодых расторопных послушных исполнителей. А я, имея десятки лет за плечами, с неудобной для окружающих мудростью, ещё и потому был невостребован им, что совсем недавно сам претендовал на то же кресло, на ту же власть, что теперь у него. И при этом начал уже публично его донимать: почему это он, несмотря на данную клятву, до сих пор так и не принялся её выполнять, не отважился употребить всю свою президентскую власть для скорейшего возвращения Севастополя, Крыма России? Почему?! Всё ведь на нашей стороне! Позиция у нас, севастопольцев, крымчан, с какой стороны ни взгляни, безупречна. Земля крымская, севастопольская — наша, завоёвана и закреплена международными договорами, обустроена нашими предками ещё столетия назад. Даже сегодня, после постоянных угроз, насилия, выдавливания с родных насиженных мест нас, русских, на полуострове более трёх
А что касается Севастополя, то он и вовсе никому никогда не передавался. Выделенный ещё в 1948 году специальным постановлением из состава Крымской области, он и поныне юридически остаётся самостоятельной административной единицей России. Не говоря уже об исторической, демографической и языково-духовной стороне дела.
Словом, нынешняя так называемая граница между «самостийной и незалежной» и её Великим восточным соседом — всего лишь рудимент административной границы между двумя бывшими республиками СССР. А подлинно государственную границу (в точном соответствии с советским и международным правом) надо устанавливать лишь после полного разрешения всех взаимных территориальных и прочих претензий. И только тогда к полностью воссоединённой, процветающей и могучей России сами потянутся и Украина, и все остальные республики. Но принимать надо будет лишь тех, кто готов войти в единое, построенное по территориально-административному принципу, унитарное государство — без права выхода из него. Ибо следующий, такой же, как бывший, ленинский, большевистский Союз искусственно созданных национальных республик, неизбежно развалится вновь, но с обретённым для этого опытом и с помощью Запада ещё быстрее, чем прежний. А пока чрезмерно разбухшая за счёт российских земель и людей, сырья и поддержки, потерявшая, можно сказать, голову от такого «величия», нынешняя ненька — Украина озабочена только одним: как бы всё это невзначай обретённое и незаконно присвоенное не упустить, удержать любой ценой. Потому и бежит от России, тянется к Америке, Западу, НАТО, утаскивая за собой и земли наши, и миллионы русских, извечно проживающих здесь.
Вот для того-то мы и избрали президентом Мешкова, чтобы положить этому конец, а для начала — вернуть России Севастополь, весь Крым. И всё ждали, когда же, наконец, он бросит прямо в лицо всему этому «незалежно-державному» кодлу перчатку — полную, с верхом обойму исторических, юридических, политических и экономических аргументов и фактов, а также чисто человеческих, глубоко заложенных в нас требований и надежд. Тех, что лютой ненавистью вскипают порой в русских сердцах. А для надёжности, для отпора возможным акциям украинских силовиков предупредительно поднимет вооружённые силы республики. А те, что преданно Киеву служат, повсеместно блокирует, нейтрализует. И плотно запрёт изнутри и весь полуостров. Сил на это у нас ещё покуда хватает. Не исключая и отчаянных рейдов иных черноморских боевых кораблей, и крымчан, рвущихся в бой, и инсургентов, и волонтёров. Откуда только не заявятся к нам! И, главное, не молчи, президент! Не молчи! Немедленно обращайся и к руководству, и напрямую к народу — и России, и Украины, и Крыма. СМИ ведь тоже сегодня в твоих руках. И пример бери с абхазских, приднестровских, южноосетинских героев — со Смирнова, с Ардзинбы. Их тактику и стратегию перенимай, приноравливай ко времени, к Крыму, к себе. Словом, даёшь Приднестровье в Крыму! Натягивай тетиву, президент, точно стрелу выпускай! Бросай вызов врагу!
Но не решился президент, клятвы своей не сдержал. Даже тогда не решился, когда первым забряцал оружием Киев: возмутился тем, что Крым назначил своих силовиков, восстановил Конституцию. Самый раз для Верховного, для Президента отдать всем военным, силовикам приказ, а всех крымчан призвать оказать захватчикам всестороннее и упорное сопротивление. А дальше ясно: насмерть стоять, как приднестровцы, абхазы, осетины стояли, до полной победы!
Но тут из всех щелей повылазили миротворцы-кликуши. Более всех засуетился, запричитал самый главный из них — интернационалист (как всегда, за счет русских, России, конечно), а если точнее, по жизни, то украинский национал-коммунист Леонид Грач. К кому только не взывал он и в Крыму, и в Киеве, и в Москве: «Не допустим пролития братской крови!» Вроде беспроигрышный клич: какой же нормальный за кровь? Но только если не вскрывать спрятанную за ним трусливую предательскую суть. Вот она — в нескольких словах: «Пусть уж лучше Крым, Севастополь с миллионами компактно проживающих русских, всех россиян навечно остаются за Украиной, под её ненавистным оккупационным сапогом, чем восставать
И всё-таки не всё ещё было потеряно, шанс оставался — парламент, грядущие выборы в Верховный Совет Автономной Республики Крым, кампания по избранию которых была уже в полном разгаре. И, по самым скромным подсчётам, мы, русские, патриоты России, вполне могли заполучить в нём около двух третей голосов. Встречи с избирателями следовали одна за другой. И однажды я просто был поражён: что за дива вдруг предстала передо мной? Завидно сохранившаяся (при её-то бальзаковском возрасте) совершенно девичья точёная стройность, ноги вызывающе длинные (в телесных колготках, как нагишом), и туфли на высоченных шпилечках невольно как бы устремляли всю её вверх, в высоту. Самовлюблённо вскинутая над окружающей толпой голова в ниспадающем водопаде светлых волос, резко очерченное помадой и тенями лицо, чего-то ищущий поверх прочих голов одухотворённый собственной неотразимостью взгляд тоже как бы окрыляли, возносили её. Не говоря уже о наряде — вычурном, ярком, полупрозрачном, словно у экзотической бабочки. И вместе с оторопью от всего этого «блеска» залетевшей откуда-то к нам, как казалось, заведомой куртизанки, меня охватило восхищение, а потом и зависть. Да, да, именно зависть — к тем, кто всей этой прелестью не только мог любоваться (как теперь я), но и сполна, насколько возжаждет душа, обладать.
И хотя очередная встреча севастопольских избирателей с кандидатами в депутаты Верховного Совета Автономной Республики Крым уже завершилась, они продолжали толпиться в огромном зале Дома офицеров Черноморского флота. Среди столпившихся вокруг меня оказалась, откуда ни возьмись, и эта «залётная бабочка». И то, что я невольно пялился на неё, конечно же, многие могли уже и заметить. А это, чёрт побери, было мне ни к чему — мне, самому старшему, уже испытанному и давно признанному предводителю борцов за российские Севастополь и Крым. Именно в этом качестве мои соратники и выдвигали мою кандидатуру — и в крымские президенты, и в депутаты — вот уже в четвёртый раз подряд. А вовсе не затем, чтобы я развлекался с красотками. И они не допустят ни малейшей расхлябанности, никакого отступничества с моей стороны. Но по тому, как из-под наклеенных длинных ресниц красотка поглядывала в мою сторону, как нетерпеливо теребила прядки свисавших волос, как пыталась протиснуться сквозь толпу поближе ко мне, становилось всё более очевидным, что у неё был какой-то взаимный ко мне интерес. А раз так, то какого чёрта поперёд батьки лезть мне. Ей это нужно — вот и пусть выставляется. Ей-то избиратель ничем не грозит. А мне… 3абаллотирует, того и гляди.
Наконец-то, соратники вокруг меня порассеялись, поразбрелись, и, как я и предвидел, красотка сама вплотную подкатила ко мне.
— Жанна, — представилась она. И тут же призналась: — Я давно уже к вам хотела примкнуть. Ещё когда вас избирали президентом и раньше, когда на первый срок — в Верховный Совет…
— Так в чём же дело? Что мешало-то?
— Не важно, — замялась она, смущённо пожала плечами. — Важно, что пришла.
— Не понял…
— Вашим помощником, доверенным лицом хочу стать, — искусительно прожгла меня своими зелёными глазами, вскинула светлой гривой волос.
Люстры в зале предупредительно замигали. И пока задержавшиеся толпились в дверях, в гардеробе, растекались по вестибюлям, последние мои приверженцы разошлись, и мы с залётной бабочкой выпорхнули на потемневшую вечернюю улицу без хвоста, совершенно одни. Дальше шагали вразвалочку, не торопясь. Я только слушал, а щебетала в основном только она:
— Я ведь тоже русская, из карельской глубинки. Россиянка до мозга костей. Хохлов загребущих этих терпеть не могу.
Мне был по сердцу этот её антихохляцкий москальский настрой. А тут и бар как раз подвернулся, вот он, перед нами — «Волна».
— Заглянем? — подмигнул я ей задорно, — Жанна д`Арк!
— А почему бы и нет, Александр свет Георгиевич! — съязвила в ответ и она.
Натанцевались мы с ней тогда, нагляделись друг другу в глаза, наоткровенничались (разве только что не наклюкались) всласть.
Потом сидели на лавочке у самого Чёрного моря, у самой воды. Волны под небольшим ветерком слегка клокотали у прибрежных камней. Приморский парк за нашими спинами легонько роптал да постанывал. Жанну это не могло не пугать. Да ещё в полуночное безлюдье, в кромешную тьму. И при каждом, особенно подозрительном, шуме, движении, казалось, живых огромных деревьев она настораживалась, напрягалась и невольно прижималась ко мне. А я не спешил себя заводить. И лишь поглубже, пожёстче начинал поглаживать своей тяжёлой ладонью её, даже сквозь плащик ощущавшиеся, совсем ещё девичьи, почти ребячьи талию, спину, плечо. Чтобы затем сползти разгорячённой ладонью почти до самой скамьи и снова наверх. И вдруг, подчиняясь какому-то своему заносчиво-дурачливому мужскому инстинкту, схватил её неспокойную длинную руку и упрямо потянул под пиджак.
— Потрогай, — приказал коротко я.
Она, было, рванула ладонь, я удержал, направил точно в левый, над сердцем, карман пиджака.
— Ой! Откуда это у вас? — подчинившись, пролепетала в испуге она.
— Вот то-то… Сиди, поплотней прижимайся ко мне и не боись. И близко никто не подступит, — бросил я самонадеянно, вытащил пистолет, предохранителем щёлкнул разик-другой и снова сунул в карман. — Стараюсь всегда носить при себе.
— А что, это действительно так необходимо?
— Цеплялись уже. В последний раз — трое.