Клянусь!
Шрифт:
Известно: бодливой корове Бог рогов не даёт. И первые же опросы избирателей показали: за меня они не отдадут и половины того числа голосов, которые собираются отдать за Мешкова. Он шёл впереди всех кандидатов с великим отрывом. Так что никому из всех остальных, в том числе и из блока «Россия», стать президентом и не светило. Так к чему же тогда было цепляться нам за своё кандидатство, оттягивать от соратника драгоценные для него, для всех нас голоса?
И я решился. Первый. И покуда единственный. И наверное, потому, что из всех кандидатов был самым старшим и оттого менее подвержен тщеславию и более углублен, делом занят, а не собой, состоявшийся в чём-то уже, был этаким тёртым, обкатанным со всех сторон калачом, который всему знает подлинную цену. А главное, оставался привержен выверенным всей моей жизнью идеалам и ценностям. Да и формально тоже считался старейшиной
Итак, до выборов первого президента Республики Крым — 16 января 1994 года — оставалось меньше двух месяцев. Активистам российского народного вече Севастополя, которое я и теперь возглавляю, велел готовить на ближайшую субботу общегородской массовый митинг. Пригласил на него, а также на предварительный короткий мужской разговор всю «четвёрку» кандидатов от нашего блока. Пригласил и Грача. Согласен, вроде не совсем наш: по нашему основному, русскому, вопросу. Для него и вопроса такого-то, русского, нет. Татарский, пожалуйста, да и всех остальных депортированных из Крыма народов. Ну, украинский, еврейский… Какой там ещё? А русский вопрос… Да бросьте… Рецидив, имперский каприз шовинистов. Вот вернём Украину снова в Союз, разрешим таким образом украинский вопрос — не станет и повода для разговоров о каком-то там русском вопросе. Всё уладится само по себе. Нет, не уладится, пока все, что исконно российское, русское, снова не станет навечно российским. А это-то не очень и нужно Грачу, как и Пархоменко — предводителю севастопольских коммунистов. Вот что для русских в Крыму, в Севастополе значил бы Грач на посту президента. Хотя во всём остальном он нам не только не враг, но даже ближайший союзник: тоже вроде бы против всяких там грабителей — прихватизаторов, демконтриков разных, либералов проклятых. Вот и пригласил я Грача. А он возьми да и не приедь в Севастополь — ни на узкую встречу с кандидатами от блока «Россия», других пророссийских движений, ни на городской массовый митинг. Комчванство, чистоплюйство, скорее всего, помешали ему. А также, быть может, и опасение оказаться на митинге лицом к лицу с многотысячной массой разгневанных украинской оккупацией русских. Оккупацией, против которой «коммунисты», лично Грач, не предприняли ничего, ни единого гневного слова даже не высказали.
Я уже находился в актовом зале Севастопольского городского Совета, когда из Симферополя на наш узкий мужской разговор первым приехал Виктор Межак — председатель Народной партии Крыма, профсоюзный и спортивный деятель, известный на полуострове старейший марафонский бегун. И сообщил:
— Сергей Шувайников заболел.
Этому молодому кандидату в президенты — лидеру Русской партии Крыма — предстоящий прямой разговор особенно был ни к чему. Как и все, он тоже, конечно, догадывался, что заложено в основу всей этой затеи, чего хотят от него. Но он-то со своими молодецкими амбициями, страстью бесконечно, складно, почти упоённо взывать с трибуны ко всем, хотел совершенно противоположного: если и не взойти на пост президента, то хотя бы как можно подольше покрасоваться в ареоле личности, вполне достойной им стать. И я сильно засомневался, что он действительно захворал.
— Вот именно. Так бы напрямик и сказал. А то… заболел… — прокуренно прохрипел из-под сивой щетинки усов «марафонец-бегун». Хотел уже ругнуться покрепче, да вовремя удержался — в дверях показалась секретарь народного вече Севастополя Алла Николаевна Сладковская, которую я пригласил вести протокол. Пришли и самостоятельный, «внеблоковый» кандидат в президенты Леонид Заречный, и депутат Крымского Верховного Совета Алексей Мельников, и мой заместитель по Вече родной брат Гений Круглов.
— Небось, по дороге сюда к татарочке своей заглянул, — с мрачным омутовым отливом не то (как ходила молва) караимских, не то греческих глаз, всё так же неизлечимо прокуренно прохрипел Виктор Межак.
Слишком многое ожидал я от назначенной встречи и начинал уже нервничать. Всё круче брала досада. Казалось, что всё задуманное, всё, чего собирался достичь, летит в тартарары. И вот с опозданием на час, наконец, появился и самый главный, как теперь говорят, фигурант — Юрий Мешков. Ещё с порога виновато заулыбался, обнажил штакетник крепких зубов.
— Казнить нельзя, — чётко поставил он запятую, — помиловать! — Сдаваясь, чуть приподнял кверху руки. Ещё шире заулыбался. Поздоровавшись, уселся за стол. И всё-таки чуял: накала недовольства нашего до конца так и не снял. Что-то ещё надо было сказать. И он сказал: — Телевизионщики перехватили. Попробуй от них отвяжись. Обещаю, больше не буду, — и играючи, клятвенно приложился ладонью к груди. — Зато интервью какое им дал! — торжествующе, даже лихо, по-хлестаковски вдруг вырвалось у него из груди. — Кто ещё такое им даст?! — голова вскинулась, глаза сверкнули, и даже, казалось, встопорщились рыжеватые, чуть с сединкой усы.
В студенческом драмколлективе Ленинградского госуниверситета в гоголевском «Ревизоре» я выступал в ролях Держиморды, частного пристава и почтмейстера. Хлестакова играл студент философского факультета Игорь Горбачёв. Он так блестяще воплощал на сцене этот удивительный человеческий тип, что в основном благодаря ему на всесоюзном смотре самодеятельных драмколлективов мы заняли первое место, заслужили грамоты ЦК КПСС, комсомола и Совета Министров, первую премию и право показать свой спектакль в Свердловском зале Кремля. Перейдя после этого из университета на профессиональную сцену, Горбачёв со временем стал народным артистом СССР, как стали артистами и некоторые другие участники спектакля. Я же настолько впитал в себя каждый его образ, реплику, интонацию, что нередко и поныне улавливаю в окружающей жизни что-то очень знакомое. И снова ощущаю их власть над собой. И на этот раз невольно начал очень важный, очень ответственный разговор в том же несколько игровом, полушутливом тоне, в каком пытался оправдаться провинившийся перед нами Юрий Мешков. И теми же словами, которые когда-то так и въелись в меня:
— Итак, — изреклось само по себе, — я пригласил вас, господа, с тем, чтобы сообщить вам…
— Пренеприятнейшее известие, — поспешил подыграть и Виктор Межак, — к нам едет ревизор, — и даже залихватски, картинно подправил свои, не в пример мешковским, уж вовсе слинявшие, омертвевшие от табачного дыма усы.
— Никто к нам не едет, — остановил я его. — А вот известие… Как раз, напротив, самое наиприятнейшее… Особенно для вас, «президентов», — прошёлся я по всем неспешным язвительным взглядом, на Мешкове слегка его задержал. И твёрдо сказал: — Веселитесь. Одним конкурентом у вас стало меньше. Я свою кандидатуру снимаю!
Было очень интересно, очень важно пронаблюдать и в конечном итоге понять, какое воздействие этот мой поступок оказал и в дальнейшем ещё будет оказывать, во-первых, непосредственно на них самих, «президентов», и, во-вторых, на перераспределение избирательских голосов. «Президенты» же молчали и покуда только выжидательно, испытующе поглядывали на меня. Казалось, догадывались, чуяли, что я не всё ещё им сказал — самое главное ещё впереди. И действительно, я уже подыскивал наиболее точные и выразительные слова, чтобы затронуть их самый чувствительный нерв.
— Не заблуждайтесь, — начал я спокойно, даже с усмешечкой, — я вовсе не усомнился в себе. Напротив, — уже чуть повысил я голос, — чем упорней пытаюсь представить себя президентом, тем больше убеждаюсь, что севастопольский, крымский гордиев узел решительней, беззаветней меня никому из вас не разрубить. Повторяю: из вас — никому! Вас-то я как облупленных знаю!
Алла Николаевна сразу перестала строчить протокол, вскинула подзавитую, уже с сединами голову, восхищённо уставилась на меня. А Мешков с Межаком даже разинули рты. Такой самонадеянности, такой наглости они от меня явно не ожидали. Но и момент-то был действительно очень важный, ответственный настолько, что вполне мог побудить любого из нас на самые неожиданные, самые глубинные даже и в перехлёст признания, решения, действия. И именно так я невольно и продолжил свой монолог: