Клянусь!
Шрифт:
«Беловежские зубры» лезли вон из своих шкур, перелопачивали своими копытами весь полуостров, только чтоб не осталось на нём никаких российских вооружённых сил, а ещё пуще — вообще ничего российского, и духа даже чтоб русского не было.
И немногие, очень немногие, знали (догадывались, но не знали) об этой безмозглой, расточительной, предательской роли усевшегося на российском престоле царя. Мне же — депутату, председателю постоянной комиссии по гласности Севастопольского городского Совета и депутату, старейшине Верховного Совета Автономной Республики Крым двух созывов подряд, а также помощнику депутата Верховного Совета Российской Федерации Сергея Бабурина — всё это
И я пошёл к Касатонову.
Мы, севастопольцы, знали, что и дед, и отец его, как и другие родичи, посвятили себя русскому флоту, дослужились до высших командных чинов. Сам Игорь Владимирович стал военачальником высочайшего класса. До горбачёвско-ельцинского всё сокрушившего «девятого вала» мощь Черноморского флота и подвижной, нацеленной на 6-й американский флот советской средиземноморской эскадры утверждалась и его — Касатонова — мыслью и волей. И я был уверен, что его, русского потомственного адмирала, в те дни тоже сжигали ненависть, жажда возмездия, тоже точила та же дерзкая упорная мысль, что и меня. Но пока вкрадчиво я её перед ним раскрывал, он и вида не подавал: сидел напротив меня за штабным широким столом совершенно спокойный, уверенный, и его ладная, налитая здоровьем и силой фигура, не по возрасту молодое, без единой морщинки лицо ясно свидетельствовали, что слушает он меня, хотя и в полное ухо, но снисходительно, даже, пожалуй, с опаской.
Пока я беседовал с ним в его кабинете, сотни моих избирателей и сподвижников у штабных стен размахивали знамёнами, транспарантами, плакатами и во всю глотку и через мегафоны орали: «Севастополь-Крым-Россия!», «Бандеровских оккупантов — вон из российского Севастополя!», «Хмара, подавишься Касатоновым, мы покажем тебе нашу русскую кузькину мать!».
Призывы эти сквозь окна доносились до нас. И вдохновляемый ими, яростью, клокотавшей в них, я сообщил адмиралу, что в ответ на угрозы депутата Верховного Совета Украины Хмары схватить и покарать командующего за его упорную приверженность российскому статусу Крыма, Севастополя, флота активисты вече, всех других патриотических движений города уже разбивают у штаба палатки и устанавливают долгосрочное круглосуточное дежурство.
Игорь Владимирович поблагодарил и с усмешкой заметил, что даже бронетехника с морскими пехотинцами, которые уже наготове, не могут идти ни в какое сравнение с такой массовой и решительной народной поддержкой.
Был признателен командующему и я за то, что на митингах, после них и в иных обстоятельствах и мне, и ближайшим моим сподвижникам моряки тоже выставляли охрану, а также за ту заметную, очень важную роль, которую командование флота отводило Российскому народному вече, всем остальным патриотическим движениям города всего полуострова. Это было крайне необходимо в том нараставшем и углублявшемся противостоянии, в котором столкнулись подлинные права и интересы
Здесь, у нас, на юге страны, от всего этого страдали все — флот, его главная база Севастополь, весь Крым и основное его русское население. И мой дерзкий отчаянный план представлялся мне, пусть рискованным, жёстким, пугающим многих, но единственно надёжным, реальным выходом из того положения, в которое враги — от либерал-демократов до американистов и сионистов — загнали всех нас. Его я оценивал не только как осведомлённый в региональных делах депутат двух Советов, но и с высоты тех руководящих российских структур, в которых, месяцами вращаясь на протяжении лет, многое мог наблюдать, анализировать и понимать.
— Как у вас с этим? — спросил я адмирала негромко, почти одними губами и выразительно повёл по кабинету глазами, рукой.
Думаю, что Касатонов сразу смекнул, что я о «жучках». Но тут вошёл офицер, подал командующему бумагу. Когда они закончили её обсуждать и офицер удалился, адмирал вроде бы и забыл о моём необычном вопросе, а может быть, даже вовсе и не воспринял его. Я снова стал подбираться к тому, что жгло тогда мою душу. И это надо было выложить так, чтобы не напугать адмирала, заставить его выслушать меня до конца.
— Игорь Владимирович, это разве правильно, что вы всё сдаёте и сдаёте этим оуновцам, унсовцам, этим наглым упёртым хохлам?.. Ну, хорошо, хорошо, не хохлам, — поправился я, увидев на его лице энергичную осуждающую гримасу.
— Мы сдаём только то, — уверенно возразил командующий, — что положено по договорам, что требует Киев, что велит мне Москва.
— Да нет, вы и сами ещё кое-что им подбрасываете, — как можно поосторожнее, помягче упрекнул я его. — Самостийщики нахальные угнали с базы боевой корабль, а вы не потопили его, даже не сумели перехватить. Они же…
— А по-вашему, что, — оборвал меня адмирал, — по ним, по этим молодым дурачкам, торпеду пускать, бомбы швырять? По своим?
— Какие свои, Игорь Владимирович? Да эти «свои» войной на нас завтра пойдут с американцами вместе. Пленных вешать, расстреливать будут.
— Там не все так считают… И не вечно так будут считать. Рано или поздно мы с Украиной будем опять вместе. Возможно, — внёс уточнение он, — при другом руководстве.
— Если нынешнее не успеет такого наворотить!.. Само ведь под американцев, под натовцев стелится. Прости Господи… Да нельзя им флот, Севастополь, Крым отдавать, нельзя!
— Согласен — нельзя! — подтвердил адмирал. — Да президенты решают — не мы!
— Плeвaть! Мало что наворотит предатель, пьянчуга, дурак. С этим всё ясно… Маразм. Пора yбиpaть!
Адмирал подозрительно, немо уставился на меня. Легко сказать — президента убрать. И чтоб не подставить себя.
— А мы-то на что? — вскипело во мне. — Не в состоянии разве решить за него, без него? Коли уж он такой идиот. Вы — военные, все мы — патриоты, народ… Мы для чего? Разве всё не в наших руках? В наших! Время пришло: третью севастопольскую оборону пора занимать!
— Прикажут — займём, — спокойно парировал адмирал. — Верховный, командующий флотами должны приказать. Они отдают мне приказы.
— А не прикажут?
— Не будет и обороны.
— А совесть, а долг? А присяга? Вы же клялись! — вырвалось в сердцах у меня. — За неприкосновенность государственных границ, за целостность и нерушимость страны, за народную советскую власть насмерть стоять… С нею как быть, кто будет её выполнять — эту первую, единственную, самую главную нашу, нашу с вами, присягу?