Шрифт:
1.1
Человек распластался на асфальте, словно молился стенду с расписанием транспорта. Корней Туранцев, только что выпрыгнувший из трамвая, едва не выронил пакеты. В пяти метрах от него мужчина водил головой вправо и влево и чуть сучил ногами — взгляд Корнея зафиксировал зеленые носки между штанинами брюк и замшевыми туфлями.
Шестой номер поехал прочь, бросив удивленного Туранцева наедине с представителем оригинального религиозного культа — кроме них, никого не было ни на остановке, ни на площадке у железнодорожного
На ветру шуршали кроны лип, тикал размеренно светофор, и носки замшевых туфель елозили по асфальту.
Долгое тяжелое лето подходило к логическому завершению. Вечера становились прохладными. Корней прибавил к футболке и джинсам плотную клетчатую рубаху. Сейчас под фланелью пробежали мурашки.
— Простите, вам плохо?
Внутренний голос, неоднократно выручавший его в прошлом, шепнул: «Это не твоя забота, Корь, иди куда шел».
Корней замялся нерешительно. Возле металлического конуса урны темнел оброненный портфель, явно не из дешевых. В городе хватало бродяг и психов, не так много, как на родине Корнея, но хватало. К наркоманам государство относилось почти трепетно, снабжая деньгами, — лишь бы не крали.
Но мужчина не был похож на вагабонда. И пиджак он испачкал недавно, преклоняясь великому богу электричек. Классический пиджак, фиолетовый галстук, закинутый за плечо, как язык запыхавшегося зверька в каком-то американском мультфильме.
— Пан…
Корней шагнул к мужчине. Туфли монки сверкнули пряжками в свете фонаря. Скрюченные пальцы хватали воздух в каком-то остервенелом религиозном экстазе.
Ощущая беспокойство, Корней повертелся. Но и в скверике позади, и у охристо-бежевых домов за перекрестком не увидел прохожих. Район Вршовице был тихим и малолюдным, что сыграло определяющую роль в выборе жилья.
«Он пьян, — сказал внутренний голос, — или под кайфом. Не мешай человеку другой конфессии».
А мужчина молился.
Бил поклоны, тряс головой, невнятно бормотал.
Его божество, белое с красным, электрическое рогатое божество, скоро должно было перевести городской транспорт в ночной режим, и Корней неуютно поежился.
— Ну и ладно, — буркнул он.
Человек повернул голову так резко, что хрустнули позвонки. Светофор запиликал быстро-быстро и озарил зеленым упитанное лицо. По подбородку мужчины струилась кровь. Его рот был разорван, нижняя губа превратилась в лохмотья, явив десны и ряд аккуратных зубов того же оттенка темной охры, что и полосы на фасаде зданий.
Корней непроизвольно охнул.
Глаза мужчины, тусклые и бессмысленные, зацепились за него.
Наркотики, определенно. Не безвредная травка, аромат которой Корней часто ловил около пабов. Что-то куда опаснее, вроде сальвии — Корней видел на ютубе результаты употребления психоактивных веществ. Бедолаги калечили себя, кидались под автомобили, в чем мать родила разгуливали по трассам.
Сектант (привычка Корнея награждать всех прозвищами) улыбнулся криво.
«Боже, — ужалила догадка, —
Судя по блаженной гримасе, мужчина не испытывал боли… пока. За зубами шевельнулся язык — светофор тикал медленно, плеская на остановку красным.
От обилия багрового Корнея замутило.
— Прекратите!
Сектант громко щелкнул челюстью.
И заговорил.
Туранцев два года учил чешский. Зимой сдал государственный экзамен; уровень В2: согласно выданному Карловым университетом сертификату, он владел языком на восемьдесят процентов.
Но из того, что сообщил ему Сектант, Туранцев расшифровал лишь пару слов: «мороженое», «карусель».
Корней был настолько поражен, что прослушал, как следующий трамвай прибыл к Надражи Вршовице, постоял, не открывая дверей, и укатил на восток. Мозг выкопал зачем-то информацию: трамвай в чешском языке — женского рода. Не бог, а богиня.
Сектант, выговорившись, ткнулся губами в липкую лужу, как корова на водопое. Голова замоталась из стороны в сторону, раздирая губы. Что-то скребнуло… Это резцы чиркнули об асфальт.
— К черту тебя! — выпалил Корней. Он не нанимался возиться с сумасшедшими, здесь ему платили за то, что он верстал книги в офисе. Отвечал за расположение текста и оформление страниц.
Не сверяясь со светофором (все равно ноль машин), Корней пересек проезжую часть. У деревьев обернулся. Сектант выгибал спину. Хвала небесам, шорох человеческого лица о тротуарное покрытие не доносился через дорогу.
Впереди возвышались Надражи — вокзал. Отсюда в четырнадцатом году Корней совершил первые шаги по Праге. Тогда он знал на чешском одну-единственную фразу: «Проминьте, не млувим чески, мужу млувит в руштыне». И Маринка еще была рядом.
Корней вынул телефон, набрал номер скорой помощи: сто пятьдесят пять.
— На трамвайной остановке мужчина травмирует сам себя. Он в крови.
Диспетчер записала адрес.
«Ты молодец, Корь. Теперь это их проблемы».
Но настроение было испорчено, а совесть имела свое мнение насчет случившегося.
Ругая психопата, Корней поплелся налево. Пустынная улочка полого спускалась к парку и Ботичу — обмельчавшей горной реке. По забавному стечению обстоятельств, называлась она Украинска и миролюбиво сосуществовала с улицами Петроградска и Новгородска. Ухоженные кусты, дома с классической черепицей, в четыре и шесть этажей.
Главные ориентиры — поликлиника, аптека, бомжиха на лавочке.
Корней прозвал ее Бабушкой Догмой — именно слово «Догма», набранное костистым шрифтом, ярче прочих слов выделялось на афише, которой кто-то залепил спинку скамейки. Потрепанный дождями плакат рекламировал позапрошлогодний рок-фестиваль, а «Догмой», видимо, именовалась какая-то играющая блэк-метал группа.
Тучная старуха с отекшими слоновьими ногами оккупировала лавочку, не оставив шанса соперникам. В капустном ворохе одежек, окруженная уймой узлов и пакетов, презрительно косящаяся на пражан, туристов и гастарбайтеров.