Книга Бытия

Итак, минуло без малого три года с той поры, как я попала в храм черного течения, что в самом центре Пекавара. Для всех людей я была примером того, как можно спасти жизнь, воспользовавшись милостью Червя, благодаря его хранилищу-Ка. Тогда все думали, что пройдет еще каких-то пара лет и человечество постигнет неминуемая гибель!

Вскоре я напомнила Чануси, хозяйке причала, об опрометчиво данном ею обещании, а именно: что к моему почетному караулу, что пока состоял из женщин гильдии, смогут присоединиться несколько моих старых друзей. И я попросила, чтобы приехал Тэм.

Наверное, это жестоко — выдернуть его из

прекрасной живописной Аладалии и забросить в пыльный Пекавар. Наверное, это безрассудно — требовать, чтобы он так опрометчиво распорядился своей единственной возможностью проплыть по реке, чтобы стать нянькой для ребенка, в теле которого случилось возродиться безумно любимой им когда-то девушке. И все-таки я хотела, чтобы он приехал. Я знала, как мне будет не хватать здесь пары преданных сердец.

— Тэм гончар, — сказала я Чануси. — А разве Пекавару, до цвета глины выжженному солнцем, не нужен гончар, который покрыл бы его яркой глазурью? И разве моему храму не нужны украшения, — да хоть вазы для цветов, что приносят паломники? Или фаянсовые блюда, куда можно бросать монеты?

Я попросила, чтоб приехала и Пэли, моя певучая русалка. Та была тоже родом из Аладалии.

— Может быть, тебе лучше выбрать компаньонов не из одного города, — ответила Чануси. — Почему бы не пригласить кого-нибудь из Джангали или Тамбимату? Такой выбор символизировал бы упрочение связей между городами. Двое из Аладалии — это уже фаворитизм какой-то!

— Но я хочу Пэли. — Ей я могу доверять. — Кроме того, Тэм не будет чувствовать себя так одиноко. — Мои слова прозвучали так, будто я чуть ли не пытаюсь устроить свадьбу Пэли и Тэма.

— Как тебе угодно! Наверное, ты права; главное, чтоб тебе было хорошо. Все остальное не так уж важно.

Мы беседовали в храмовом зале для приемов — его еще называли тронным залом. Думаю, это помещение заслуживает детального описания.

Когда-то давно здесь был склад для хранения пряностей, который впоследствии был перестроен — наскоро, но со вкусом — благодаря усилиям нанятых гильдией каменщиков, плотников и мебельщиков. Задним фасадом здание выходило к реке, где над водой возвышалась заново крытая веранда. Передний же фасад был обращен к улице Пемба, что у кафе «Времена года» пересекалась с дорогой Занзиба. Кирпичные стены строения украшали колонны из обожженного песчаника, что поддерживали своды галереи, на которой скоро обосновались лоточники, торговцы лимонадом, а также продавцы сувениров, у которых было особое право на торговлю здесь. Главным среди них был владелец книжного киоска, он единственный в храме имел привилегию продавать сокращенный вариант «Книги Реки». (Это была наспех переписанная й перепечатанная версия с моим собственным послесловием, согласованным с Чануси.)

Наверх от галереи, к парадному входу, вела роскошная лестница. Ее ступени были облицованы прозрачными пластинами пурпурного мелонбийского мрамора, дабы уберечь их от слишком быстрого истирания под ногами бесчисленных паломников. В окрестностях Пекавара было не так много мрамора, чтобы вырубать из него цельные ступени для лестницы, поэтому приходилось экономить. Но и так лестница смотрелась весьма неплохо.

Таким образом, главный вход приподняли на один этаж, чтобы передать ощущение величия. Для этого ступени не должны казаться слишком крутыми и в то же время не должны начинаться от самой мостовой. Следовательно, парадные двери пришлось погрузить вглубь стены. Бригады строителей усердно трудились, выдалбливая стену и перестраивая внутреннюю часть здания, чтобы вывести на единый уровень ступени лестницы с верхним этажом и передней. Они работали круглосуточно, по ночам — при свете ламп и за двойную плату.

Стены моего тронного зала, который выходил в переднюю, были

обшиты панелями дорогущего дерева-позолоты. Пару участков, где остались обычные деревянные панели, завесили гобеленами. На одном из них довольно абстрактно были изображены струящиеся дюны пустыни; ниспадая, они гармонично перетекали в дерево-позолоту. Другой гобелен пестрел причудливыми рыбьими масками, изображая регату в Ганга. Меня заверили, что ткачи скоро приступят к работе над совершенно новыми гобеленами, отражающими сцены из моей предыдущей жизни, как-то: я в пасти Червя, вся в лучах солнца, сияющего из моего кольца. Или: я в джунглях, вступаю в единоборство с гигантским квакуном, вооруженная одним только заостренным прутиком (ткачам нужно было, чтобы я что-то держала в руках, для композиции). Или даже как я была предана мученической смерти (так ли убедительно скрюченное под кроватью тело?).

В зале для приемов, на возвышении, стоял крошечный трон из дерева с рубиновыми прожилками, на котором лежала пухлая, богато украшенная бахромой подушечка для моей задницы.

Остальную часть этажа занимали помещения служительниц храма, которые одновременно составляли и мой почетный караул. Этажом ниже располагались мои личные покои, покои моих родителей, всевозможные нежилые пока комнаты, предназначенные для моей будущей свиты, а также сокровищница храма, которая, сколько я себя помню здесь, всегда была пуста. Сбежать из моего нового дома можно было разве что прыгнув с веранды в реку, поскольку главный вход был всегда под охраной. Так что удерживать меня здесь было нетрудно.

Кухню решили вынести подальше за пределы храма. Возможно, из опасений, что ароматы тушеного мяса, доносящиеся сверху, умалили бы благоговейный пыл паломников. Поэтому кушанья попадали ко мне на стол абсолютно холодными. Памятуя о том, что все здание насквозь пропахло пряностями, это была бессмысленная хитрость. Пряностями были пропитаны все перекрытия; и наверняка в подвале был слой пыли из пряностей в палец толщиной. Тщательное отмывание с мылом ничего не изменило.

В будущем планировалось возвести по-настоящему величественный храм, где-нибудь в предместьях, из мелонбийского мрамора, с большим внутренним двором, но это только когда в казне окажется достаточно денег.

А пока мне приходилось довольствоваться перестроенным складом, который выглядел достаточно роскошно, если не пытаться разглядеть, что скрыто за внешним лоском, и делать вид, что запах специй напоминает аромат благовоний из старых сказок.

Но почему бы не притвориться? Несмотря на новые золоченые панели и гобелены, что прикрывали уцелевшее старое дерево, запах пряностей особенно остро ощущался в моем тронном зале. Это заставило задуматься, не воображают ли мои прихожане, что запах исходит от меня самой, распространяясь потом по всему городу! И тогда я решила, что источником ароматов Пекавара является отец в своей рабочей одежде.

Тогда я задумалась о положении отца. Оно было отчасти даже трагическим, о чем я действительно сожалею и виню в этом себя. Себя — и интриги Чануси, посредством которых она сделала меня жрицей.

Мама парила в облаках; папа наоборот. Мама наслаждалась славой. Она была горда и предана храму. Папа же, напротив, остался без работы; — с тех пор как его дочь стала верховной жрицей, он едва ли мог продолжать пересчитывать мешки с пряностями и листать гроссбухи. Хуже того, он теперь сидел без работы на том самом месте, где раньше был его старый склад, где каждый запах напоминал ему о прежней независимости. Это он, который никогда не смешивал семью и работу — за исключением прогулок с Нарйей во время войны, — теперь беспрестанно обонял пустые напоминания о прошлом, сидя рядом с женой и «поддельной» дочерью. Однако он делал вид, что все в порядке.