Книга Дины
Шрифт:
Вороной не подпустил его к себе. И Фома пешком побежал в Рейнснес за помощью.
Там сразу стали собирать котлы для воды, дрова и белье. Служанки мыли руки и мгновенно исполняли приказы Олине.
Шапка в руках у Фомы вертелась как колесо, он считал, что перевезти Дину домой уже не удастся.
Олине вперевалку, но очень быстро побежала к летнему хлеву. Фома бежал за ней с тележкой, нагруженной всем необходимым.
Небеса обрушились на них, угрожая смыть все, что лежало на тележке под промасленным брезентом.
Олине,
Все свершилось за один час.
Сын Дины был плотный, но очень маленький. Он родился в летнем хлеве в тот миг, когда небеса низвергались на землю, насыщая водой все, что могло расти.
Вороной просунул свою большую голову в ворота хлева и скалил зубы, не в силах побороть тревогу.
Если бы все это не было чудом и если б Иаков не умер в ноябре, Олине сказала бы, что ребенок родился слишком рано.
Но всю вину она возложила на молодую мать, которая в «таком положении» вела себя как девчонка.
Дина не кричала во время родов. Она лежала с широко открытыми глазами и стонала.
Но когда ребенок уже появился на свет и женщины ждали, чтобы отошел послед, раздался страшный крик Дины.
Она била руками и кричала.
Я Дина, я слышу крик, что свил гнездо у меня в голове. От него звенит в ушах. В прачечной в Фагернессете из Ертрюд вырывается пар; когда он весь выйдет, она упадет. Лицо ее без конца разбивается пополам. Мы уплываем вместе. Далеко-далеко…
Дина тяжело затихла на руках у женщин.
Матушка Карен, тоже пришедшая в хлев, громко всхлипывала.
Олине била Дину по щекам с такой силой, что на них остались следы от ее пальцев.
И снова у Дины вырвался крик. Словно он был заперт в ней тысячу лет. Он смешался с тихим плачем ребенка.
Мальчика приложили Дине к груди. Его звали Вениамином. Волосы у него были черные. Глаза старые и темные, как уголь в земле.
Мир затаил дыхание. Внезапно наступила тишина. Освобождение.
И тут неожиданно и властно с окровавленных простыней раздался голос:
— Закройте двери! Там холодно!
Это сказала Дина. Олине вытерла лоб. Матушка Карен набожно сложила руки. Дождь проложил себе путь сквозь дерновую крышу. Осторожный мокрый гость.
Эта новость дошла до Фомы, сидевшего на ящике под деревом. Он был насквозь мокрый, но не замечал этого. Держался на почтительном расстоянии от хлева.
По всему существу Фомы расползлась удивленная улыбка. Она достигла его рук. И они, улыбаясь, сложились так, что дождь наполнил ладони.
— Как ты сказала? — Он даже всхлипнул от счастья, когда
— «Закройте двери! Там холодно!» — засмеялась Олине, обхватив себя голыми розовыми руками.
Между Олине и Фомой прокатился смех. Олине радостно улыбалась.
— «Закройте двери! Там холодно!» — бормотала она и качала головой.
Дину несли домой на крепком парусе. Нильс, скотник, случайный покупатель, оказавшийся в лавке, и Фома.
Вниз по тропинке, что вела к усадьбе, через двустворчатые двери парадного крыльца, вверх по лестнице, в залу, на кровать с пологом.
Только тогда появилась повитуха, чтобы удостовериться, что все сделано как надо. Она была очень довольна: на серебряном подносе ей дважды подали рюмку, положенную повитухам, сперва в кухне, а потом в зале.
Дина выпила свою рюмку жадно, тогда как все остальные только пригубили вино. Потом она попросила служанок достать из комода мыло. Голос у нее звучал жалобно, как долго не бывшие в употреблении тали.
Она положила мыло вокруг груди, у которой лежал ребенок. Тринадцать кусков, благоухавших лавандой и фиалками. Магический круг благоухания.
Вскоре мать и дитя уже спали.
Молоко не приходило.
Сначала младенца кормили подслащенной водой. Но долго так продолжаться не могло.
От его несмолкаемого плача у женщин по спине бежали струйки пота. На четвертые сутки он уже не плакал, а только слабо сипел. Иногда он ненадолго засыпал от слабости.
Дина была очень бледная, она не вмешивалась в заботы женщин.
Наконец Фома пришел и сказал, что знает в приходе одну молодую лопарку, которая только что родила, но ребенок у нее умер.
Лопарку звали Стине. Она была худая, большеглазая, с красивой золотистой кожей и широкими скулами.
Олине откровенно сокрушалась, что кормилица так тщедушна. Не говоря уже о том, что она лопарка.
Но очень скоро выяснилось, что маленькие груди лопарки полны эликсира жизни. А ее сухощавое крепкое тело источает покой, необходимый для ребенка.
Своего сына она потеряла несколько дней назад. Но об этом она не говорила. Сперва она была подозрительна, глубоко несчастна и страдала от обилия молока.
Мужа у нее не было, но этим ее в Рейнснесе не попрекали.
В те тяжелые, пряные июльские ночи Стине дарила всем покой.
Из комнаты Стине распространялся сладкий запах грудного младенца и материнского молока. Он полз по коридорам, достигая самых отдаленных уголков. Даже в людской угадывался запах женщины и ребенка.
Дина пролежала в постели семь дней. Потом встала и начала ходить. Упрямо, как коза, поднимающаяся по склону.
— То с ребенком неладно, то с ней самой, — ворчала Олине.