Книга Готель

МакМайн Мэри

– Есть ли у тебя грехи, требующие исповеди?

Мать снова покачала головой.

– Это не духовный недуг, брат.

Мысли у меня заметались между двумя крайностями. Я не доверяла лекарю, но страшилась за здоровье матери.

– Скажи ему, где ты была в ночь накануне.

– Сколько раз мне повторять, что я просто гуляла, – отрезала она.

Что-то в ее глазах заставило меня промолчать. Такой же взгляд она бросала на меня в детстве, когда на рынке обвязывала мне руку шнурком.

Лекарь посмотрел на нее.

– Куда ты ходила?

– В лес, неглубоко.

Он

поднял бровь.

– За северные ворота? После заката?

Мать кивнула, закрывая глаза.

– Ночью лес полнится ядовитыми парами, – настойчиво сказал монах. – Туман несет заразу.

– Ничего такого он не делает, – отрезала мать, выходя из себя. – Дымка совершенно безобидна. Вещество, из которого сделаны души…

Лекарь изумленно перебил:

– Что это за бредни? Туман возникает из грязи в лесной подстилке. Из гнили и отбросов, ползучих тварей и жухлых листьев. Кожевник ходил охотиться накануне того, как слег. В ту ночь стоял густой туман. Не знаю, слыхала ли ты, но вчера он умер.

Лицо матушки омрачила печаль. Слезы обожгли мне глаза. На один краткий миг лекарь преисполнился довольством от того, что настоял на своем. Потом вспомнил, что стоит склонить голову.

– Упокой Господь его душу.

Он выждал строго необходимое время, отдавая почтение умершему, и вернулся к нравоучениям о тумане. Который назвал миазматой: злой сущностью смертей и недугов, поднимающейся из почвы.

– Она попала тебе в кровь, – заявил лекарь. – Нужно сделать кровопускание.

Матушка скосила глаза, как она обычно делала, когда отец говорил что-то нелепое, но руку протянула.

– Помяни мои слова, – сказала она мне. – Я это делаю из-за обещания, данного твоему отцу. Туман никак не виноват в моей хвори.

Лекарь покачал головой, подняв брови, и велел мне зажечь лучины и факел. Когда я вернулась, он уже доставал своих пиявок, мерзких плоских черных червей, которых держал в банке. Ушло два часа на то, чтобы разложить их по коже матушки, и еще час на то, чтобы она потеряла сознание. Дальше она лежала неподвижно, покрываясь испариной, пока пиявки делали свое дело. Я смотрела, как вздымается и опадает ее грудь, горячо желая увидеть признаки улучшения, но оно не наступало. Мать лишь бледнела все сильнее, так что на щеке у нее проявился выцветший розовый шрам. Лекарь коснулся его пальцами.

– Откуда это взялось?

– С охоты в лесу. До возведения стены. По крайней мере, так она говорит. Он был у нее, сколько я себя помню.

Монах молча кивнул, размышляя.

– Твоя матушка упряма.

Я поневоле усмехнулась. В комнате повисла тишина.

– Она выживет?

Лекарь заглянул в банку с пиявками. Там на дне копошилась небольшая черная кучка червей.

– Если Господу будет угодно.

Отрывая пиявок от ее кожи, блестевшей рубиновыми каплями крови, он хмурился. Закончив, сказал мне, что пациенты порой долго спят после кровопускания, так что я должна следить, чтобы у нее не пересыхало горло. И показал, как обхватить ей нижнюю челюсть и разомкнуть губы. Потом он дал мне пузырек с густым красным снадобьем, которое должно было ее успокаивать.

– Не больше трех

глотков в день. Оно сильнодействующее.

Я кивнула, немного к нему потеплев.

Лекарь достал из сумки кадильницу, покрытую тончайшей резьбой и бесчисленными крестами. Протянул мне. Внутри лежало несколько маленьких душистых плиток благовоний.

– Подожги. Их благословил епископ.

Я взяла кадильницу, хотя знала, что матушка отнеслась бы к такому с недоверием. Он продолжил:

– Гиппократ считал, что обморочные припадки зависят от фаз луны. Твои приходят в определенную часть месяца?

Я кивнула, растерявшись от смены предмета беседы.

– Чаще всего в новолуние.

– Погляди-ка сюда. – Монах приподнял мне веки и поднес свечу к моему лицу. Передо мной взорвался пылающий шар. – Твои зрачки совсем не отзываются на свет. Вот почему глаза у тебя такие темные.

Виски пронзило болью.

– Отец когда-нибудь отводил тебя на изгнание?

– Ничего из этого не вышло.

Лекарь откашлялся и встал.

– Позволь дать тебе совет. Если твоя мать выживет, не позволяй ей ходить в леса. И сама по возможности оставайся дома. В соседней деревне на днях утопили девочку с приступами. А тебя многие обвиняют в лихорадке.

Матушка заснула глубоким сном и не просыпалась. Я подожгла благовония и открыла ставни, но это не помогло. Сидя спиной к свету, я смотрела на нее, вглядываясь в ее обмякшее лицо и растрепанные черные волосы. Такая неподвижная, думала я снова и снова. Потом принесла ей воды. Она спала и спала. Отец пришел домой поздно. От него пахло спиртным, и он не смотрел на меня, пока мы ели. Не то чтобы это стало неожиданностью. Он часто пил, и мы мало говорили со дня моего обморока на площади.

Когда следующим утром он ушел, мать все еще не шевелилась. Грудь у нее вздымалась под одеялом, но больше ничего не происходило. Весь этот день я простояла на краю комнаты, глядя, как она дышит. Ее недуг по всем признакам напоминал смертоносную лихорадку, ходившую в округе. Я боялась, что лекарь прав, и она как-то подхватила ту в лесу.

Ночью отец опять вернулся поздно и едва держался на ногах, будто провел целый день в трактире. Когда мы сели ужинать, он не прочитал молитву. Не вырезал крест на хлебе. Даже забыл вымыть руки водой из кувшина. За пирогом, который я приготовила из яиц и окуня, он посетовал, что лекарь сделал только хуже.

– Как ты вообще убедил епископа его прислать? – спросила я. Отец обратил взгляд ко мне. – Монах сказал, что кто-то отправил письмо.

– Я только оставлял прошение.

Я посмотрела ему в глаза.

– Это было несколько недель назад. Он согласился прийти только после того, как тебя не было четыре дня. Куда ты ездил?

Дождь бил по крыше. Отец вытащил из зубов рыбью кость. Потрудился ответить лишь для того, чтобы сказать:

– Это по твоей вине она слегла.

Слова пронзили меня будто нож. Я с трудом вдохнула, глядя на него через стол. Кожа у меня покрылась мурашками. Он сделал еще один глоток из кружки. С бороды у него упал кусок пастернака. Я закрыла глаза и сглотнула.