Книга Готель
Шрифт:
Мой взгляд заметался по лицу матушки.
– Откуда ты все это знаешь?
– Мне рассказала сама ворожея.
– Когда? Зачем ты к ней ходила?
Она глубоко вздохнула, не желая отвечать на мой взор. Мне показалось, что мать пытается решить, о чем можно поведать. Когда она снова наконец заговорила, в ее голосе сквозила тревога:
– Не говори отцу, что я такое тебе рассказала… но я чуть не скончалась, рожая третьего из твоих умерших братьев. После этого твой отец стал мне отказывать. Я пошла к ворожее, чтобы узнать, чем погрузить мужчину в сон, и чтобы убедиться, что
Ее признание привело меня в ужас.
– Так я появилась на свет?
Она медленно кивнула.
– Ворожея сказала, что жизнь может быть слеплена только из жизни, и у этого будет цена. Тогда в моем теле что-то изменилось, но…
– Так вот почему отец винит меня?
Мать снова кивнула.
– Когда у меня начал расти живот, я рассказала ему о содеянном, но он не поверил.
Снаружи у причалов играли дети. По улицам метались их озорные выкрики.
– Хочу пить, – сказала она.
Я ушла за новым ведром воды из колодца. А вернувшись, нашла матушку оцепеневшей, с белыми костяшками и дикими глазами. Я дрожащей рукой поднесла чашку к ее рту. Вода снова лишь потекла у нее мимо губ.
Когда отец поздним вечером вернулся домой, я клубком лежала рядом с ней на постели.
– Не шевелится, – сказала я ему, не в силах скрыть ужас в голосе.
Тот пожал плечами, отмахнувшись от моих опасений, и отправил меня спать.
Я проворочалась в чулане всю ночь, сон ускользал от меня до самого рассвета. Когда я проснулась, яркий дневной свет полосами сиял из-за ставен, а мои родители тихо переговаривались в глубине хижины. Я приложила ухо к стене и прислушалась.
– Что сделано, то сделано, – говорила мать. – Назад пути нет.
– И ты, как водится, не посоветовалась со мной. Творишь любую чертовщину, какую захочешь…
– Я хочу, чтобы меня похоронили в саду, – перебила она.
Меня словно ударили по лицу. Я заморгала, на глазах выступили слезы. Отец выругался, грохнув чем-то – возможно, рукой – прямо о стену. Я услышала только глухой стук. Потом шаги, приближающиеся к чулану. Разъяренный, он рвался прочь. Я испуганно забилась в угол. Попадись я за подслушиванием, меня бы ударили, но времени лечь и притвориться спящей мне не хватило. Я затаила дыхание и прижалась к стене. Меня не увидят, стала уговаривать себя, не увидят, не увидят…
Стены чулана затряслись, когда отец прошел мимо в нескольких цолях [6] темноты от меня. В передней он схватил плащ, в котором ходил на лодке. Дверь хлопнула, и я глубоко вздохнула, выпуская страх. Убедившись, что его точно нет в доме, я поспешила в заднюю комнату. Мать выглядела перепуганной.
– Ты проснулась?
– Что ты наделала? – спросила я сдавленным голосом. – Почему ты говорила о том, где тебя хоронить?
– Хаэльвайс. – Лицо у матери скривилось. – Иди сюда.
6
Цоль – мера длины в Германии, равная 2,54 см. Соответствует
Я села рядом с ней. Она заставила меня взглянуть на себя. Сказала:
– Простая предусмотрительность. На случай если что-то пойдет не так.
Я подавленно закусила губу. Понимая, что это ложь.
Восходящее солнце игралось лучами, бросая на кровать причудливые тени. Кожа у матери блестела, бледная и тонкая, туго натянутая на кости. Она стала похожа на старуху вдвое старше себя; в черных волосах, раскиданных по подушке, таилась седина.
– Я тебе раньше рассказывала, как мы с твоим отцом познакомились?
Я покачала головой, с трудом сосредотачиваясь на ее словах.
– Зачем это сейчас? Ты только что дала понять, что умираешь.
Мать вздохнула. Заговорила тонким голосом:
– Твой отец раньше торговал рыбой на рынке. Я видела его несколько раз в год, когда мы с матушкой приезжали сюда на повозке, чтобы купить муку, редкие масла, пряности и прочие припасы. Он был тогда прекрасен. Широкие плечи и тонкая талия, задумчивые глаза, красивые золотистые волосы. – Прикрыв глаза, она слабо улыбнулась, будто снова увидев молодого отца в своем воображении. Сейчас он уже лысел, а живот у него раздался. – В тот день, когда я пошла за ним в липовую рощу, я и не представляла, насколько будет чудесно его целовать. Как и то, насколько все последовавшее за этим поцелуем разрушит мою жизнь. Когда я понесла, моя мать хотела, чтобы я приняла зелье, но вместо этого я вышла замуж. – Голос у нее дрогнул. – В конце концов твой брат родился мертвым.
Я через силу вдохнула, пытаясь понять смысл ее истории. Почему она рассказывает ее теперь?
Матушка снова заговорила – настолько тихо, что мне едва удалось разобрать слова.
– Я от многого отказалась ради твоего отца. В первые месяцы мы яростно спорили. Он хотел, чтобы я приняла крещение. – Ее голос наполнился сожалением. – И одержал победу.
Меня пронзило сочувствием.
– Но ты до сих пор сжигаешь подношения. Ходишь к травникам. Трудишься повитухой.
Она посмотрела мне в глаза.
– Этого недостаточно.
Я не стала спрашивать, для чего недостаточно. Я помнила ту ночь в прошлом месяце, когда мы шагали домой с родов, в которых умерли и жена рыбака, и не появившийся ребенок. Тогда по лицу матушки текли слезы, а в голосе звенело горе. Можно было перепробовать много всего, чтобы спасти их, признавалась она, если бы не опасность прослыть еретичкой.
Мои мысли прервал ее вопрос:
– Каков из себя Маттеус?
Это застало меня врасплох.
– А что?
– Просто скажи.
Я вздохнула. Трудно было размышлять о чем-то, кроме того, что моя мать продумывает свое погребение. Я до сих пор была ошеломлена. И мысли о Маттеусе меня огорчали. С тех пор как мы повстречались возле мастерской, он ни разу не постучал в нашу дверь. Вероятно, отец запретил ему со мной видеться.
– Он добрый, – сказала я наконец. – Искренний.
Мать кивнула.
– Вот и мне так показалось. Он хороший. Как ты к нему относишься?
От ее вопроса у меня в горле встал комок.